— Что будет дальше? — спросил Семён. Его голос дрожал.

Я не ответил.

Но все думали об одном и том же.

Рука. Диафрагма. Что следующее?

Сердце?

Если следующий приступ ударит по сердцу, мы можем не успеть.

* * *

Палата интенсивной терапии погрузилась в странную, звенящую тишину.

Семён Величко стоял у изголовья кровати и смотрел на экран монитора, не в силах оторвать взгляд от бегущих по нему кривых. Зелёная линия сердечного ритма прыгала ровными зубцами. Жёлтая волна дыхания поднималась и опускалась с механической точностью аппарата ИВЛ. Цифры сатурации застыли на девяноста шести процентах.

Инга была жива. Стабильна. Но это была стабильность машины, а не человека.

Она лежала неподвижно, как восковая кукла. Трубка торчала изо рта, фиксированная пластырем к щекам. Глаза закрыты, лицо расслаблено. Седативные препараты погрузили её в искусственный сон, избавив от ужаса осознания того, что она не может дышать сама.

Аппарат ИВЛ шипел и щёлкал, вдувая воздух в её лёгкие. Ритмично, монотонно, безжалостно. Этот звук заполнял палату, отражаясь от стен, проникая в каждый угол. Шшш-клац. Шшш-клац. Шшш-клац. Как метроном, отсчитывающий секунды чужой жизни.

Пахло антисептиком и страхом. Семён покосился на коллег.

Команда стояла вокруг кровати, и от недавнего боевого единства не осталось и следа. Адреналин схлынул, оставив после себя пустоту и горечь осознания. Они чуть не убили пациентку.

Александра Зиновьева нервно стягивала латексные перчатки. Её пальцы дрожали так сильно, что она никак не могла справиться с простейшей задачей. Один палец вывернулся, застрял, она дёрнула сильнее, и перчатка порвалась с противным треском. Зиновьева выругалась сквозь зубы, скомкала обрывки и швырнула в урну.

Она пыталась сохранить лицо. Пыталась выглядеть профессионалом, который просто столкнулся с нетипичным случаем. Но получалось плохо. Её безупречная причёска растрепалась, на щеках проступили красные пятна, а в глазах плескалось что-то похожее на панику.

Глеб Тарасов стоял у окна, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Его лицо было мрачным, как грозовая туча. Желваки ходили под кожей, губы сжаты в тонкую линию. Он злился.

Коровин сидел в углу на стуле, который притащил откуда-то из коридора. Старик выглядел уставшим, но спокойным. Он видел много всего за свою долгую жизнь в медицине. Видел и победы, и поражения, и чудеса, и трагедии. Эта ночь была просто ещё одной страницей в его бесконечной истории.

Ордынская забилась в угол, как испуганный зверёк. Она смотрела на Ингу широко раскрытыми глазами, и на её лице читалось выражение, которое Семён не мог до конца разобрать. То ли ужас, то ли понимание, то ли что-то третье, чему он не знал названия.