Пока.

Зиновьева нетерпеливо переступила с ноги на ногу. Тарасов демонстративно посмотрел на часы. Семён стоял неподвижно, впившись взглядом в экран монитора.

Я прибавил громкость.

Мелодия стала отчётливее. Скрипка пела, переливаясь от низов к верхам, и среди потока нот раз за разом возвращалась к ней — к открытой струне «ля». Четыреста сорок герц. Нота, от которой настраивают все инструменты мира. Нота, которую скрипачка слышит тысячи раз за день.

И тогда я увидел.

Кривая пульса дрогнула. Почти незаметно для неопытного глаза. Крошечное отклонение от ровной линии, которое можно было бы списать на артефакт или помеху.

Но я-то знал, куда смотреть.

— Видите? — спросил я тихо.

— Что именно? — Тарасов нахмурился. — Я вижу нормальную кривую. Может, небольшой дрейф базовой линии, но это…

— Смотрите внимательнее. На ритм.

Кривая дрогнула снова. И снова. Мелкие колебания, едва уловимые, но отчётливые, если знаешь, что искать. Они появлялись не случайно. Они появлялись в такт музыке.

— Что за… — Зиновьева шагнула ближе к монитору, наклонилась, вглядываясь в экран. — Это синхронизация? С музыкой?

— Именно.

Я прибавил громкость ещё.

Скрипка взяла высокую ноту и держала её, вибрируя и переливаясь. Звук заполнил палату, отражаясь от стен, проникая в каждую клетку тела.

И вместе с ней завибрировала кривая на мониторе.

Это уже нельзя было списать на артефакт. Это было очевидно. Пульс подскочил с семидесяти двух до восьмидесяти. Потом до восьмидесяти пяти. Кривая задрожала, как струна под смычком.

Давление качнулось вверх. Сто пятнадцать на семьдесят пять. Сто двадцать на восемьдесят.

— Чёрт возьми, — прошептал Семён. — Оно реагирует. Её тело реагирует на музыку.

— Это артефакт, — сказал Тарасов, но в его голосе уже не было уверенности. Он цеплялся за рациональное объяснение, как утопающий за соломинку. — Помехи от динамика телефона. Электромагнитное излучение влияет на датчики…

— Проверим.

Я выключил музыку.

Тишина обрушилась на палату. Только шипение аппарата ИВЛ нарушало её.

Шшш-клац. Шшш-клац.

И кривая мгновенно успокоилась.

Пульс вернулся к семидесяти двум. Давление опустилось до ста десяти на семьдесят. Как будто ничего не было. Как будто последние две минуты — просто сон.

— Совпадение, — Тарасов покачал головой, но его голос звучал неуверенно. — Случайное совпадение. Спонтанные колебания…

— Спонтанные колебания, которые точно совпадают с моментом включения и выключения музыки? — я усмехнулся. — Глеб, ты, конечно, хирург, а не статистик, но даже ты должен понимать, насколько это маловероятно.

— Тогда что? Что вы предлагаете в качестве объяснения?