— Покажу. Иди сюда.

Я подошёл к кровати и откинул одеяло, обнажая левое плечо Инги. Бледная кожа, усыпанная мелкими веснушками. Тонкая ключица, выступающая под кожей. Ямка над ней — там, где под тонким слоем тканей скрывалось плечевое сплетение.

— Дай руку.

— Что?

— Дай руку, Глеб. Правую.

Он посмотрел на меня с подозрением, но протянул руку. Я схватил его за запястье — он попытался отдёрнуть, но я держал крепко — и приложил его ладонь к шее Инги. Чуть выше ключицы, туда, где пульсировала сонная артерия и где под слоями мышц и фасций прятался узел нервов.

— Что ты делаешь⁈ — он дёрнулся.

— Молчи и чувствуй.

Я включил музыку.

Скрипка запела снова. Ноты, чистые и пронзительные. Ля первой октавы, стандартная настройка. Четыреста сорок герц — частота, от которой настраивают все инструменты симфонического оркестра.

И частота, которая убивала Ингу Загорскую.

Я смотрел на лицо Тарасова.

И видел, как оно менялось.

Сначала раздражение. Потом недоумение. Потом… страх? Нет, не страх. Потрясение. Фундаментальное потрясение человека, чья картина мира только что треснула пополам.

Его глаза расширились. Челюсть отвисла. Он смотрел на свою руку, лежащую на шее Инги, с выражением человека, который только что увидел привидение.

— Там… — его голос был хриплым, севшим. — Там жужжит. Как… как трансформатор. Или…

Он сглотнул.

— Или как струна. Под пальцами. Глубоко внутри. Что-то… вибрирует.

— Именно.

— Дайте и мне! — попросила Зиновьева. Она бесцеремонно отодвинула пальцы Тарасова, подойдя ближе. И тоже застыла с открытым ртом. — Впервые такое вижу!

Я выключил музыку.

Зиновьева отдёрнула руку так резко, как будто обожглась. Тарасов отступил на шаг, потом ещё на один. Его лицо было бледным, на лбу выступили капельки пота.

— Что это было? — его голос дрожал. — Что, чёрт возьми, это было⁈

— Это, — я обвёл взглядом всех троих, — наш диагноз.

Я подошёл к окну и повернулся к ним лицом. За спиной темнел ночной город, редкие огни мерцали в окнах соседних зданий. Впереди — три пары глаз, ждущих объяснений.

— Физический резонанс, — начал я. — В плечевом сплетении Инги Загорской есть образование. Маленькое, размером с рисовое зерно. Скорее всего, гломусная опухоль или невринома — точный гистологический диагноз узнаем после операции, если до неё дойдёт. Образование настолько мало, что не видно на стандартном МРТ. Оно сливается с окружающими тканями, мимикрирует под нормальную нервную ткань.

— Но почему… — начала Зиновьева.

— Дайте договорить. У этой опухоли есть одна особенность. Уникальная, возможно, единственная в своём роде. Она работает как камертон. Или как микрофон, если вам так понятнее.