— Резонансная частота, — сказал Семён. — Как мост Такома.

— Как мост Такома, — подтвердил я. Приятно, когда кто-то понимает аналогии. — Частота скрипки совпадает с собственной частотой колебаний опухоли. Возникает резонанс. Амплитуда колебаний возрастает многократно. И опухоль начинает бить по окружающим нервам, как молоток по наковальне.

Тарасов медленно поднял голову.

— И что теперь? — его голос был тихим, хриплым. — Как это лечить?

Я посмотрел ему в глаза.

— Есть только один способ. Скальпель. Но сначала…

* * *

Кабинет ультразвуковой диагностики был залит холодным светом ламп.

Семён стоял у стены, стараясь не мешать и одновременно видеть всё происходящее. Его сердце колотилось от волнения, как у студента перед экзаменом. То, что он увидел в палате, перевернуло всё его понимание медицины. Опухоль, которая поёт вместе со скрипкой. Резонанс, который убивает. Звучало как сюжет фантастического романа. Как бред воспалённого воображения.

Но он сам видел, как дрожала кривая на мониторе. Сам слышал, как Тарасов — скептик из скептиков, человек, который не верил ни во что, кроме скальпеля и собственных рук — признал, что чувствует вибрацию под пальцами.

Это было реально. Невероятно, невозможно, но реально.

Ингу перевезли из реанимации на каталке. Аппарат ИВЛ ехал рядом, подключённый к портативному блоку питания. Он мерно шипел, вдувая воздух в её лёгкие с механической точностью.

Шшш-клац. Шшш-клац.

Ритм, который стал для Семёна чем-то вроде фонового шума — он уже почти не замечал его.

Зиновьева сидела за пультом УЗИ-аппарата, готовя датчик. Её движения были точными, профессиональными, отработанными до автоматизма. Нанесение геля, проверка настроек, калибровка глубины и частоты. Что бы там ни говорили о её характере, специалистом она была первоклассным.

Но Семён заметил, как подрагивают её пальцы. Она тоже волновалась. Тоже понимала, что сейчас произойдёт что-то важное, что-то, что изменит их понимание этого случая.

Тарасов стоял у монитора, скрестив руки на груди. Его любимая поза — защитная, закрытая, готовая к обороне. Но в его глазах горел новый огонь. Не скептицизм или раздражение. Что-то похожее на охотничий азарт. Огонь человека, который наконец-то нашёл след добычи после долгих блужданий в темноте.

Илья Разумовский стоял у изголовья кровати, держа в руках телефон с загруженной музыкой. Его лицо было спокойным, сосредоточенным. Ни следа волнения или неуверенности. Он знал, что делает. Знал, что увидит.

Семён завидовал этой уверенности. Сам он такой уверенности не чувствовал. Слишком много неизвестных, слишком много «а что если». Что если они ошиблись? Что если никакой опухоли нет? Что если всё это — просто совпадение, которое они приняли за закономерность?