— Боже мой, — Тарасов подался вперёд так резко, что чуть не ударился лбом об экран. — Оно… оно танцует.

— Увеличьте, — скомандовал Разумовский.

Зиновьева повернула ручку зума. Изображение приблизилось, и теперь точка была видна отчётливее.

Размером с рисовое зерно, как и говорил Илья. Прилепившаяся к нервному стволу, как пиявка к жертве. И она не просто пульсировала — она вибрировала. Дрожала. Резонировала на каждой высокой ноте, раздуваясь и сжимаясь с пугающей регулярностью.

— Невероятно, — голос Зиновьевой был почти благоговейным. — Я никогда… за двадцать лет практики… я никогда не видела ничего подобного.

— Смотрите на окружающие ткани, — сказал Разумовский. — На нервы вокруг неё.

Семён присмотрелся. И понял, что имел в виду Разумовский.

Нервные волокна вокруг опухоли начинали подрагивать. Вибрация передавалась от образования к нервам, как круги по воде от брошенного камня. Или как звук передаётся по натянутой струне.

— Оно заставляет их резонировать, — прошептал Семён. — Оно передаёт вибрацию на нервы, и они…

— Посылают хаотичные импульсы, — закончил Разумовский. — Именно. Как я и говорил, опухоль работает как передатчик. Она принимает звуковую волну и конвертирует её в электрический сигнал, который бьёт по всему сплетению.

— Ля первой октавы, — Зиновьева сверилась с показаниями анализатора частот, который она запустила параллельно. — Четыреста сорок герц. Стандартная настройка для скрипки. Резонансная частота опухоли совпадает с частотой, на которой играет её инструмент.

— Конечно совпадает, — Разумовский кивнул. — Она скрипачка. Играет по несколько часов в день. Каждый день. Годами. Её организм буквально пропитан этой частотой. И опухоль, которая росла внутри неё, адаптировалась. Настроилась на ту же волну, как радиоприёмник настраивается на станцию.

Он выключил музыку.

Точка на экране перестала пульсировать. Замерла, слившись с окружающими тканями. Стала почти невидимой — просто ещё одна тень среди теней.

— Вот почему МРТ ничего не показывало, — сказал Разумовский. — В покое опухоль практически неотличима от нервной ткани. Она проявляет себя только под воздействием триггера. Только когда слышит свою ноту.

Тарасов выпрямился. Его лицо было мрачным, сосредоточенным. Охотничий азарт в глазах сменился чем-то другим. Тревогой? Страхом?

— Я вижу проблему, — сказал он медленно, тщательно подбирая слова. — Большую проблему.

— Говори.

— Она вросла в сплетение. Вы видели? Она буквально сидит на нервном стволе, как клещ на собаке. Это не инкапсулированная опухоль, которую можно вылущить из капсулы. Это… — он поискал слова, — это как пытаться снять паутину с паука, не потревожив паука.