— И что произойдёт с агентом после того, как он уничтожит опухоль?

— Он… — она запнулась.

— Он распространится на окружающие ткани. На нервы, которые находятся в миллиметрах от опухоли. Этанол не умеет различать, где опухоль, а где здоровая ткань. Он сожжёт всё, до чего дотянется.

— Но в литературе описаны успешные случаи…

— Успешные случаи абляции опухолей, которые находились в изолированном пространстве. Не внутри нервного сплетения. Не на самом стволе нерва.

Я повернулся к доске и обвёл опухоль красным маркером.

— Любая химия или радиация сожжёт нервы рядом. Рука повиснет плетью. Она никогда больше не сможет играть. И вряд ли сможет нормально пользоваться рукой вообще. Это не лечение. Это просто другой вид калечения.

— Тогда что? — голос Тарасова прозвучал резко, почти грубо. — Что вы предлагаете, Илья Григорьевич? Молиться?

— Скальпель.

— Скальпель, — он медленно покачал головой. — Вы хотите резать плечевое сплетение. Вручную. Под микроскопом.

— Именно.

— Это безумие.

Он встал, упираясь руками в стол. Его лицо было красным от прилившей крови, глаза сверкали.

— Вы хоть понимаете, о чём говорите? Плечевое сплетение — это не аппендикс, который можно вырвать и выбросить! Там сотни волокон! Каждое отвечает за что-то своё! Движение большого пальца, сгибание локтя, вращение плеча, чувствительность кожи… Всё это проходит через один узел размером с грецкий орех! И вы хотите копаться там скальпелем⁈

— Микроскальпелем. Под оптическим увеличением. С использованием интраоперационного нейромониторинга.

— Да хоть под электронным микроскопом! Хоть с помощью ангелов небесных! Это не операция, это русская рулетка! Одно неверное движение — и она инвалид! Два неверных движения — и она труп!

— Я знаю риски.

— Знаете⁈ — он почти кричал. — И всё равно хотите резать⁈

— Да. И прекрати повышать на меня голос, Тарасов. Мое терпение не бесконечно. Все равно будет по-моему, — твердо сказал ему я.

Мы смотрели друг на друга через стол. Два лекаря, два упрямых мужика, ни один из которых не собирался отступать.

— Я не буду оперировать, — голос Тарасова был твёрдым, как гранит. Он выпрямился, скрестил руки на груди. — Не буду и все. Я хирург, а не часовщик. Я режу органы, а не нервные волокна толщиной в волос. Это работа для бога, а не для человека. Я не возьму этот грех на душу.

— Я и не прошу тебя оперировать.

Он моргнул.

— Что?

— Я буду оперировать сам.

Тишина.

Даже Зиновьева, которая открыла было рот для очередного возражения, застыла с незаконченной фразой на губах.

— Сам? — переспросил Тарасов. — Вы?

— Я. Семён будет ассистировать, — я кивнул в сторону Воронова. — Артём даст наркоз. Он лучший анестезиолог в этом городе, а может, и во всей Империи. Если что-то пойдёт не так, он вытащит пациентку с того света.