— Это было один раз! В экстремальной ситуации!

Тарасов смотрел на меня с выражением человека, который только что услышал, что дважды два равняется пяти.

— Я хочу использовать все доступные ресурсы. Включая те, которые не описаны в учебниках. Это не обсуждается, — нужно было заканчивать этот балаган со стороны Тарасова. Его ждет серьезный разговор. Пока я не хотел унижать его при всех, лучше было поговорить лично. Но если он и после разговора тет-а-тет не поймет, придется действовать строже. Пока его натужные попытки поставить под сомнение мое лидерство выглядели смешно.

Я обвёл взглядом команду. Зиновьева — бледная, но собранная. Семён — взволнованный, но готовый. Коровин — спокойный, как всегда. Артём — сосредоточенный, уже прокручивающий в голове протокол анестезии. Ордынская — испуганная, но с огнём в глазах.

И Тарасов. Злой, оскорблённый, но всё ещё здесь. Всё ещё в команде.

— Операция завтра утром, — сказал я. — В восемь ноль-ноль. У нас есть ночь на подготовку. Используйте её с умом.

Я повернулся к двери.

— А сейчас мне нужно поговорить с пациенткой. Объяснить ей, что её ждёт. И дать ей выбор.

— Какой выбор? — спросил Семён.

Я остановился на пороге.

— Жизнь без музыки. Или смерть с музыкой. Посмотрим, что она выберет.

Палата была залита мягким вечерним светом.

Я попросил медсестру отключить верхние лампы и оставить только торшер в углу. Так было уютнее, спокойнее. Не так по-больничному. Инге предстояло принять решение, которое определит всю её дальнейшую жизнь — или её отсутствие. Такие решения не принимают под ярким светом хирургических ламп.

Точнее в других больницах принимают, конечно. Но здесь, в своем диагностическом центре, я хотел чтобы все было чуточку по-другому. Чтобы пациентам было максимально комфортно.

Аппарат ИВЛ был отключён. Трубка извлечена из горла. Это был риск — если бы случился ещё один приступ, мы могли не успеть интубировать повторно. Но мне нужно было поговорить с Ингой. Нужно было услышать её голос. Её решение. Нельзя резать человека, не спросив его согласия.

Можно, конечно. Технически. Юридически даже, в некоторых случаях. Но это было бы неправильно. Не по-человечески.

А спасти…. Спасти я её успею!

Инга лежала на кровати, приподнятая на подушках. Бледная, измученная, с запавшими глазами и пересохшими губами. Без трубки во рту она выглядела почти нормально — если не замечать синяки от пластыря на щеках, катетер в вене, провода, тянущиеся к мониторам.

Её левая рука была зафиксирована в лангете. Пальцы, которые она вывихнула во время первого приступа, ещё долго будут заживать полностью. Сквозь белую ткань проступали очертания опухших суставов. Она то и дело косилась на них с выражением человека, смотрящего на бомбу замедленного действия.