Она кивнула. Её лицо побледнело ещё сильнее.

— А что… что будет дальше? Если… если ничего не делать?

— В следующий раз вибрация может добраться до нервов, которые контролируют сердце. Результат — остановка сердца. Смерть.

Я произнёс это спокойно, без драматизма. Факт. Просто факт, который она должна знать.

Инга закрыла глаза. По её щеке скатилась слеза — одна, единственная, быстро впитавшаяся в подушку.

— Значит, музыка… музыка меня убивает?

— Определённая частота музыки. Частые ноты скрипки. Ля первой октавы, если быть точнее.

— Но это… это все ноты, которые я играю! Половина грифа!

— Я знаю.

Она открыла глаза и посмотрела на меня. В её взгляде было отчаяние — глубокое, чёрное, бездонное.

— И что теперь? Мне… мне никогда больше нельзя играть?

— Есть два варианта. И вы должны выбрать один из них.

Я достал планшет и открыл на нём схему — упрощённую, понятную для неспециалиста.

— Вариант первый. Не оперировать. Опухоль остаётся на месте. Вы живёте дальше, но в особых условиях. Никакой музыки. Вообще никакой — ни скрипки, ни радио, ни телевизора, если там могут быть эти ноты. Полная тишина. Жизнь в страхе перед любым резким звуком, который может совпасть с вашей резонансной частотой.

— Жизнь без музыки… — прошептала она. — Это не жизнь. Это…

— Это выживание. Да. Но вы будете живы.

— А второй вариант?

— Операция. Я удаляю опухоль хирургически. Вырезаю её из плечевого сплетения.

— И тогда я смогу играть?

— Если всё пройдёт хорошо — да. Опухоль будет удалена, нервы останутся целы, и вы вернётесь к своей скрипке. К концертам, конкурсам, ко всему, о чём мечтали.

— Но? — она уловила интонацию. — Есть «но», да?

— Есть. Большое «но».

Я показал ей схему плечевого сплетения.

— Опухоль сидит прямо на нервном стволе. Она вросла в ткани, как корни дерева врастают в землю. Чтобы удалить её, мне придётся работать в миллиметрах от волокон, которые отвечают за движение вашей руки. Одно неверное движение скальпеля — и эти волокна будут перерезаны.

— И тогда?

— Тогда вы потеряете подвижность левой руки. Частично или полностью. Навсегда.

Она молчала. Смотрела на схему, на своё запястье, на меня.

— Какой… какой процент? Что операция пройдёт успешно?

— Честно?

— Честно.

— Пятьдесят на пятьдесят. Может, чуть лучше, может, чуть хуже. Зависит от того, как именно опухоль прикрепилась к нерву. Насколько глубоко она вросла. Насколько спаялась с окружающими тканями. Мы узнаем точно только когда откроем.

— Пятьдесят процентов… — она повторила это медленно, пробуя слова на вкус. — Половина.

— Да. Половина шансов, что вы проснётесь и сможете играть. Половина — что проснётесь и не сможете пошевелить пальцами.