— А риск… риск смерти?

Я не стал врать.

— Есть. Небольшой, но есть. Если во время операции опухоль начнёт вибрировать и посылать импульсы к сердцу, может произойти остановка. У нас есть меры предосторожности, но гарантий дать не могу.

Она откинулась на подушки. Закрыла глаза. Несколько минут лежала неподвижно, и я не мог понять, думает она или просто пытается переварить услышанное.

Потом она заговорила. Тихо, почти шёпотом, но каждое слово было отчётливым.

— Я начала играть, когда мне было четыре года. Мама говорила, что я услышала скрипку по радио и не могла успокоиться, пока мне не купили такую же. Маленькую, детскую, с синтетическими струнами.

Она помолчала.

— Моя прабабушка была скрипачкой. Играла в императорском оркестре, ещё до революции. Бабушка тоже играла. Мама… мама хотела, но руки у неё были не те. Толстые пальцы, короткие, неуклюжие. Она всю жизнь жалела, что не может.

Ещё одна пауза.

— Когда мне исполнилось семнадцать, мама отдала мне скрипку прабабушки. Гварнери. Ей двести лет. Она пережила три имперские войны. И она всё ещё поёт. Когда я беру её в руки, я чувствую… связь. С теми, кто играл на ней до меня. С историей. С чем-то большим, чем я сама.

Она открыла глаза и посмотрела на меня. И я увидел в них страха.

Решимость. Фанатичная, не рассуждающая решимость человека, который знает, чего хочет, и готов платить любую цену.

— Без музыки я уже мертва, — сказала она. — Режьте.

Она повернулась ко мне. Её глаза горели тем особенным огнём, который я видел только у людей, нашедших своё призвание. У фанатиков, готовых умереть за идею. У художников, готовых голодать ради искусства.

Я уважал это. Уважал и понимал.

— Вы уверены? — спросил я. — Подумайте ещё раз. Это решение нельзя будет отменить.

Она кивнула. Твёрдо, уверенно.

— Я думала об этом всю жизнь. Музыка — это всё, что у меня есть. Всё, чем я являюсь. Если я потеряю её… — она сглотнула. — Если я потеряю её, то неважно, буду я жива или нет. Это будет не я.

— А если потеряете руку?

— Тогда я буду знать, что попыталась. Что не сдалась. Что боролась до конца.

Она посмотрела на свою левую руку в лангете.

— Эта рука… она создана для музыки. Если она не сможет играть, она всё равно будет мёртвой. Какая разница, сможет она двигаться или нет?

Логика безумца. Или гения. Часто это одно и то же.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда готовьтесь. Операция завтра в восемь утра.

Я встал.

— Сегодня ночью вам дадут седативные, чтобы вы отдохнули. Не ешьте и не пейте после полуночи. Утром за вами придут.

— Господин лекарь…

Я остановился на полпути к двери.