Мир взорвался.

Мощнейший выброс астральной энергии ударил по палате, как ударная волна. Две лампы из четырёх лопнули с пушечным треском, осыпав пол мелким стеклянным крошевом.

По экрану кардиомонитора побежала стеклянная паутина трещин. От центра к краям, как от удара камнем. Капельница покачнулась, инфузомат пискнул и перезагрузился.

Воздух в палате стал густым, наэлектризованным, пахнущим озоном и чем-то ещё — чем-то горьким, металлическим, похожим на запах крови, пролитой на раскалённое железо.

Кромвель обмяк.

Мгновенно, как тряпичная кукла, из которой вынули стержень. Всё напряжение, все судороги, вся борьба — всё ушло за долю секунды, и он лежал на мокрых от пота подушках, бледный, с провалившимися глазницами, с синюшными губами, и не двигался.

Стало тихо.

Треснувший кардиомонитор мигнул, обработал данные и выдал то, что я хотел услышать больше всего на свете: ровный, стабильный писк. Синусовый ритм. Семьдесят два удара в минуту. Давление сто тридцать на восемьдесят. Сатурация девяносто четыре.

Жив.

— Пациент стабилен, — голос Артура дрожал, и я слышал в этой дрожи то, что слышишь у молодого врача после его первой успешной реанимации: смесь облегчения, истощения и шока от осознания того, через что он только что прошёл. — Пульс семьдесят два, ритм синусовый, давление нормализуется.

Ордынская всё ещё стояла на коленях. Кровь из носа перестала течь, но вся нижняя половина её лица была тёмно-красной, и когда она подняла голову и посмотрела на меня, я увидел в её глазах ту же опустошённость, что чувствовал сам.

— Молодец, Лена, — сказал я, и слова давались с трудом, язык еле ворочался. — Ты держала идеально.

Она кивнула и попыталась встать. Ноги её не слушались, и Артур, среагировавший быстрее, чем я ожидал, метнулся к ней и подхватил под локоть.

Я отступил от кровати на шаг. И только тогда посмотрел на свои руки.

В раскрытых ладонях, в астральном плане, невидимо для Артура и Ордынской, пульсировал сгусток золотой энергии. «Корона Святого Георгия», вырванная из головы Кромвеля.

Она извивалась, сжималась и разжималась, как сердце, вырванное из грудной клетки, и от неё исходил астральный жар. Ладони покалывало, глаза слезились.

Она была живая. Или, точнее, она была достаточно похожа на живое, чтобы меня это напугало.

— Двуногий, — Фырк заговорил, и впервые за всё время операции я услышал в его голосе страх. — Эта штука… Она пытается зацепиться за тебя. Брось её. Немедленно.

Я чувствовал то, о чём говорил Фырк. Тонкие, горячие нити тянулись от «Короны» к моим пальцам, ощупывали, пробовали на вкус мою Искру — искали щель, лазейку, трещину, чтобы вцепиться и начать всё сначала с новым носителем.