Первый рез.

«Корона» осознала угрозу мгновенно.

Кромвель выгнулся дугой. Опистотонус — полная разгибательная судорога, тело выгибается назад, опираясь только на затылок и пятки. Мышцы окаменели, превратив шестидесятилетнего старика в натянутый лук, и он издал звук, от которого у меня свело челюсти. Утробное, нечеловеческое мычание сквозь намертво стиснутые зубы. Так звучит боль, вышедшая за пределы того, что способен обработать мозг.

Кардиомонитор взорвался. Ровное пиканье сменилось истерической трелью тахикардии, и голос Артура прорезал палату:

— Сто восемьдесят! Давление двести десять на сто тридцать!

— Бета-блокаторы! — рявкнул я, продолжая работать вслепую, пальцы прижаты к вискам Кромвеля. Его кожа под моими руками стала мокрой от пота, горячей, как утюг, и я чувствовал, как дрожь проходит по его телу волнами, словно каждая клетка протестовала против того, что я делал.

— Лена! — крикнул я. — Сосуды!

Я почувствовал её раньше, чем увидел.

Фиолетовая аура биокинеза хлынула в поле зрения Сонара. Густая, плотная, как хирургический клей. Ордынская упала на колени у кровати, вцепилась обеими руками в перила и послала свою Искру вглубь, в артерии и вены мозга Кромвеля.

Я видел, как фиолетовые нити оплетают сосуды изнутри — базилярную артерию, обе задние мозговые, переднюю спинномозговую. Стенки артерий, растянутые чудовищным давлением, подрагивали, как шланг под напором, готовый лопнуть в любую секунду, и биокинез Лены обхватывал их, стягивал, армировал собой.

Из её носа потекла кровь по верхней губе, по подбородку, закапала на халат. Лена не вытирала. У неё не было свободной руки и не было свободной мысли. Потому что всё уходило в биокинез, в удержание сосудов, рвущихся наружу под давлением двести тридцать.

— Держу, — прохрипела она. — Я держу… Быстрее, Илья Григорьевич!

Я резал.

Второе щупальце. Третье. Четвёртое — это ушло в ядро блуждающего нерва, и когда я его отсёк, Кромвель перестал дышать. Три секунды. Целая вечность.

Артур за моей спиной вскрикнул, зашуршал чем-то, но дыхание вернулось — рваное, хриплое, со свистом, и я двинулся дальше.

— Левее, двуногий! — Фырк орал мне прямую навигацию, как штурман кричит лётчику координаты цели. — Осторожно, там ядро подъязычного нерва! Обходи справа! Режь!

Я обходил. Резал. Каждый жгут отзывался новой волной судорог, новым воем монитора, новым криком Артура с цифрами давления — двести сорок, двести пятьдесят, несовместимые с жизнью цифры. И Ордынская держала, держала, держала, стоя на коленях в лужице собственной крови, капавшей с подбородка на линолеум.