Кромвель не кричал. Он обещал, что не закричит, и он не кричал. Но его тело кричало за него — мышцы окаменели, сухожилия натянулись до звона, и жилы на шее вздулись так, что казалось, сейчас лопнут.

Бартоломью сидел у него в ногах, неподвижный, тяжёлый, и его присутствие, кажется, было единственным, что удерживало лорда от безумия.

А «Корона» дралась за свою жизнь.

С каждым отсечённым щупальцем центральный узел пульсировал яростнее, ярче, жарче.

Он больше не был пассивным симбионтом — он стал загнанным зверем, и загнанный зверь бил по единственному доступному ему направлению: по нервной системе носителя.

Я чувствовал выбросы чужой энергии — короткие, злые импульсы, от которых у Кромвеля сводило то челюсть, то пальцы, то дёргалась нога. Каждый импульс был попыткой перехватить контроль, вцепиться обратно, пустить новый корень в живую ткань.

Я не давал. Резал быстрее. Фырк навигировал, Лена держала сосуды, Артур вливал препараты. Ни одной репетиции, ни одной совместной смены, а мы каким-то чудом попали в общий ритм и работали как единый организм.

Последний жгут.

Он был толще остальных раза в три — главный корень, якорь, державший «Корону» в стволе мозга. Он уходил прямо в ретикулярную формацию, обвивая дыхательный центр и центр сердечной деятельности, и я понимал, что если дёрну неаккуратно, Кромвель умрёт у меня под руками.

— Фырк, — сказал я.

— Вижу, — отозвался он, и голос его был абсолютно спокоен. Такой голос у него бывал только в моменты, когда всё было настолько серьёзно, что на сарказм не оставалось ресурсов. — Режь ровно, двуногий. По касательной к ядру. Я буду держать Искру как ретрактор, чтобы ткань не задело.

Я выдохнул. Собрал всё, что у меня оставалось… Искру, концентрацию, волю и… повёл скальпель.

Медленно. Нечеловечески медленно. Микрон за микроном.

Золотая нить чужеродной энергии разделялась под моим воздействием неохотно, цепляясь за нервные волокна, как колючая проволока за ткань. Фырк держал поле, отодвигая живую ткань от линии реза крохотными порциями своей Искры, и я слышал, как он напрягается.

Кромвель лежал неподвижно. Его глаза были открыты, и в них я видел — Сонаром, а не физическим зрением — борьбу.

Настоящую ментальную борьбу, невидимую для всех, кроме меня и Фырка. Лорд давил симбионта изнутри. Полвека управления империей закалили его волю до стального стержня, и сейчас, в свои шестьдесят два, на хирургическом столе без наркоза, он ментально вцепился в «Корону» и не давал ей сопротивляться.

Последний миллиметр.

Я сделал резкое, сильное движение руками вверх и назад, и «Корона» оторвалась.