— Значит, ты сделаешь так, чтобы выдержало, — отрезал я, не поворачиваясь. — Капай бета-блокаторы, держи пульс ниже ста двадцати. Готовь атропин на случай брадикардии, адреналин на случай остановки. Два шприца лидокаина — если начнётся желудочковая тахикардия, бьёшь сразу. Артур, послушай меня внимательно: ты сейчас не анестезиолог. Ты — дамба. Между ним и смертью стоишь ты, твои руки и твои препараты. Если давление уйдёт за двести, ты его вернёшь. Если пульс выскочит за сто восемьдесят, ты его удержишь. Мне плевать, как ты это сделаешь. Мне нужен результат.

Артур побледнел ещё на полтона, хотя, казалось, бледнеть уже было некуда. Но кивнул. И руки его перестали дрожать. Сработал тот самый механизм, который срабатывает у всех медиков, когда приказ достаточно чёток и достаточно страшен, чтобы выбить панику из головы и заменить её автоматизмом.

— Лена! — я повернулся к Ордынской.

Она вздрогнула, выходя из оцепенения. Глаза у неё были большие, тёмные, и в них горел особый, лихорадочный огонёк, который я научился различать у неё ещё в Муроме. Она боится до чёртиков, но не собирается отступать.

— Да?

— Твоя задача — сосуды его мозга. Когда я начну отрывать артефакт, давление скакнёт под двести. Может, выше. «Корона» будет защищаться, и первое, что она сделает, — попытается спровоцировать геморрагический инсульт. Массивный, на уничтожение. Ты должна своим биокинезом оплести его кровеносную систему изнутри. Виллизиев круг, базилярную артерию, обе позвоночные. Как арматура в бетоне. Не дай сосудам лопнуть.

Лена сглотнула.

Я видел, как сжимаются и разжимаются пальцы, как она прикусывает нижнюю губу — привычка, которая появлялась у неё только в моменты запредельного напряжения. Потом она выдохнула, коротко и резко, как перед прыжком в ледяную воду, и кивнула.

— Сделаю.

— Двуногий, — Фырк в моей голове заговорил тихо, серьёзно. — А если не сделает? Если сосуды не выдержат?

Я не ответил. Потому что ответ был очевиден, и Фырк это знал не хуже меня.

Я подошёл к кровати и положил пальцы на виски Кромвеля. Кожа под подушечками была сухой, горячей, тонкой, как пергамент, — сквозь неё прощупывались височные артерии, пульсирующие частым, напряжённым ритмом. Старик смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах не было страха.

— Не сжимайте зубы, — сказал я. — Если станет совсем невыносимо — кричите. Крик сбрасывает давление лучше любого гипотензивного.

Кромвель усмехнулся.

— Я не кричу, молодой человек, — сказал он. — Я никогда не кричал.

Посмотрим.

Я закрыл глаза.

Сонар врубился на хирургической мощности — запредельной, которую я использовал только в экстренных ситуациях, когда нужно было видеть каждый нейрон, каждый синапс, каждый капилляр.