Я видел, как работает его разум политика, привыкшего взвешивать каждый шаг, каждый союз, каждый риск. Даже сейчас, после экстубации, после пробуждения в палате, после угроз, которые он раздавал с щедростью человека, привыкшего, что его угрозы исполняются… Даже сейчас он считал. Калькулировал. Пытался понять, на чьей стороне шансы.

Бартоломью сказал ему правду. И Кромвель это знал.

— Делайте, — произнёс он наконец, и голос его был сухим, деловым, с хрипотцой, оставшейся после интубации. Он скрипнул зубами от боли или от осознания, что его жизнь оказалась в руках тех самых людей, которых он только что грозился уничтожить. — Давайте наркоз и начинайте.

Я покачал головой.

— Никакого наркоза.

Кромвель поднял бровь. Одну. Высокую, аристократическую, седую бровь, которая, вероятно, повидала заседания Палаты лордов и приёмы у монарха. Сейчас эта бровь выражала предельно ясное сомнение в моей вменяемости.

— Бартоломью прав, — продолжил я, не дав ему заговорить. — Если вы уснёте, ваша воля отключится. «Корона» займёт пустое место и заберёт ваш разум. Навсегда. Вегетативное состояние, необратимое. Вы должны быть в сознании, милорд. Вы будете чувствовать, как я ковыряюсь в ваших нейронах, и вы должны ментально сопротивляться этой дряни. Выталкивать её из себя. Волей, упрямством, злостью — чем угодно.

Я сделал паузу.

— Будет больно. Очень больно.

Тишина. Кардиомонитор пикал свою механическую колыбельную — сто два удара в минуту, синусовый ритм, сатурация девяносто шесть. Ничего критического. Пока.

Кромвель смотрел мне в глаза, и я впервые увидел его по-настоящему. Спесь куда-то делась, старость отступила на задний план, и передо мной сидел солдат. Просто солдат, который услышал приговор и принял его.

— Я переживал вещи и похуже, молодой человек, — сказал он тихо. — Делайте свою работу.

— Илья Григорьевич! — голос Артура за моей спиной зазвенел от едва сдерживаемой паники. Я обернулся. Он стоял у стойки с инфузоматом, и руки его, которые должны были быть спокойнее хирургических, заметно дрожали. — Это болевой шок. Манипуляции на стволе мозга без анестезии — у него сердце не выдержит. Ему шестьдесят два года, он истощён, аортальный клапан кальцинирован на сорок процентов. Первый же болевой пик — и мы получим фибрилляцию.

Он был прав. По всем протоколам абсолютно прав. Пациент шестидесяти двух лет с кальцинозом аортального клапана и двухнедельным пребыванием в реанимации не переживёт болевой шок без адекватной анальгезии.

Это азы. Первый курс анестезиологии.

Но первый курс анестезиологии не предусматривал ситуаций, в которых наркоз убивает надёжнее скальпеля.