Пальцы прошли сквозь астральный контур, и Кромвель вздрогнул, словно обжёгся. Но руку не убрал.

— Сейчас крайняя нужда, Ричард, — Бартоломью говорил густым, вибрирующим басом, и голос его гудел где-то в районе диафрагмы, как церковный орган на нижних нотах. — Ваша жизнь в смертельной опасности. Я не покидал Госпиталь. Я проецирую часть себя через Искру этого юноши.

Он кивнул в мою сторону, и Кромвель перевёл на меня взгляд. Другой взгляд. Минуту назад я был «русским мясником», которого нужно скормить собакам. Сейчас в его глазах мелькнуло нечто новое. До уважения было далеко, но, по крайней мере, попытка посмотреть заново.

— Орден списал вас со счетов, Ричард, — продолжил Бартоломью, и каждое его слово падало в тишину палаты тяжело, как свинцовая гиря на хирургические весы. — «Корона» высасывает вашу суть, а Реджинальд просто ждёт, когда вы освободите кресло. Этот русский — единственный, кто рискнул бросить вызов артефакту.

Кромвель молчал. На его лице, секунду назад перекошенном аристократической яростью, проступало медленное, болезненное понимание. Такое приходит только когда тебе говорит правду существо, которому ты доверяешь безоговорочно.

Одно дело — слова иностранного выскочки. Другое — вердикт девятисотлетнего духа, которого ты знаешь с детства.

— Двуногий, — голос Фырка в моей голове звучал приглушённо, почти благоговейно. — Он его знает. Он с ним рос. Я чувствую их связь — она старая, тёплая, как угли в камине. Этот лорд не простой человек.

Я шагнул к кровати. Перехватил инициативу, давая понять, что дискуссия окончена.

— Ваш артефакт — это паразит с манией величия, милорд, — сказал я. — Он жрёт ваш мозг. Мы будем его удалять. Прямо сейчас.

За моей спиной Артур издал сдавленный звук — не то всхлип, не то вздох. Он стоял у стойки с инфузоматом и смотрел на своего пациента глазами человека, наблюдающего острый психотический эпизод: лорд Кромвель разговаривал с пустым местом на собственной груди, называл его по имени и, кажется, был готов расплакаться. Для Артура это выглядело катастрофой — бредовое расстройство на фоне гипоксического повреждения мозга, и всё, что они сделали, оказалось напрасным.

Ордынская — другое дело. Она не видела Бартоломью, но она знала, что духи-хранители существуют. Поэтому, когда Кромвель заговорил с пустотой, Лена не запаниковала. Она подобралась, прищурилась и перевела взгляд на меня — молча спрашивая: «Дух?» Я коротко кивнул. Она кивнула в ответ и выпрямилась, готовая к тому, что будет дальше.

Кромвель смотрел на меня. Потом на Бартоломью. Потом снова на меня.