Неважно. Ну конечно. Когда лорд говорит «неважно» таким тоном — это означает ровно противоположное. Это означает «важно настолько, что я не готов обсуждать это с человеком, которого знаю вторые сутки, каким бы благодарным я ему ни был».

— Двуногий, — Фырк в моей голове заговорил осторожно, и сама эта осторожность была красноречивее любых слов. — Ты слышал? Радулов. Не Разумовский. Служил при английском дворе. А потом случилось что-то, от чего старик скривился, как от зубной боли. Твой папаша, похоже, натворил делов.

Я слышал.

Григорий Филиппович Радулов. Сменил «Разумовский» на псевдоним «Радулов», но зачем? Прикрытие, новая личность? Или что?

Отец жив. Серебряный знал и молчал. Кромвель начал говорить и оборвал себя на полуслове. Сожаление в его голосе — настоящее, глубокое, значит, отец совершил что-то такое, от чего даже благодарный лорд не хочет продолжать разговор.

Шпион? Дипломат? Перебежчик? Предатель?

Этим нужно будет заняться. Серьёзно, основательно, с допросом Серебряного и проверкой всех доступных источников. Но не сейчас. Сейчас передо мной стоял пациент, которого я вчера вытащил с того света.

Я отложил этот вопрос, как откладывают рентгеновский снимок, на котором видно что-то подозрительное, но прямо сейчас пациент на столе и нужно оперировать. Отцом я займусь позже.

— Благодарю за информацию, милорд, — сказал я, и голос мой прозвучал ровнее, чем я себя чувствовал. — Я ценю вашу откровенность.

Кромвель кивнул. Он тоже был рад сменить тему. Я видел это по тому, как расслабились его плечи, когда разговор ушёл от Григория Радулова. Видимо, понял, что сболтнул лишнего.

— Я позвал вас не только для того, чтобы ворошить прошлое, — сказал он и прошёлся вдоль книжных шкафов, проведя пальцами по корешкам. — Я позвал, чтобы поблагодарить. За спасение. Сэр Реджинальд приезжал ко мне с утра. Мы с ним очень мило побеседовали. Этот старый хрен вёл себя так, будто ничего не случилось, будто он не ждал моей смерти с терпением гробовщика, будто его консилиум не играл в поддавки восемь месяцев, — голос Кромвеля стал жёстче, и я услышал в нём ту самую сталь, которая вчера плавила угрозы на больничной койке. — Но они у меня ещё попляшут, мастер Разумовский. Теперь я без «Короны», мой разум чист, и у меня развязаны руки. Орден Святого Георгия пожалеет, что не удосужился вылечить меня сам, когда имел такую возможность. И кабинет министров пожалеет тоже.

Он остановился, повернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза.

— И всё это благодаря вам, Илья Григорьевич. Вам, вашей ассистентке, молодому Пендлтону и нашему… коллеге в пенсне, — едва заметная улыбка. — Просите, чего хотите. Я не привык оставаться в долгу.