На секунду показалось, что он хочет что-то сказать. Губы сжались в тонкую линию, подбородок приподнялся, и Семён узнал этот жест — так Грач выглядел на отборочном турнире, когда готовился уничтожить диагноз точным, безжалостным замечанием. Но он остановил себя. Поджал губы, сунул руки в карманы, развернулся и пошёл к выходу.

Семён сорвался с места.

Он сам не понял, как оказался в коридоре. Ноги вынесли раньше, чем голова успела подумать. Грач шёл по коридору быстрым шагом, уже натягивая куртку на ходу, и Семён догнал его у поворота к лестнице.

— Постой!

Грач остановился и обернулся. Лицо спокойное, вопросительное — никакой враждебности, но и никакого желания возвращаться.

— Ты же на отборе был лучшим, — сказал Семён, и слова выскакивали быстрее, чем он успевал их фильтровать. — Штальберг нанял тебя нас аудировать, и ты ставил диагнозы, от которых профессора падали со стульев. Помоги. Мы в тупике. Девушка умирает, анализы чистые, мы не понимаем, что с ней.

Грач смотрел на него. Молча, несколько секунд, и Семён вдруг подумал, что впервые видит этого человека настоящим. Не ледяного аудитора и не желчного сына, разорвавшего связь с отцом. Просто лекарь. Молодой, талантливый лекарь, у которого спросили совета.

— Величко, ты спятил⁈ — голос Тарасова ударил из-за спины. Семён обернулся. Тарасов стоял в дверях ординаторской, багровый, с жилой, пульсирующей на виске. — Пускай катится! Нам только этого клоуна не хватало!

— Глеб, — Коровин вышел следом, и его тихий, ровный голос прозвучал так, что Тарасов замолчал. Не от страха и не от авторитета, просто Коровин говорил тоном, в котором не было ничего лишнего, и этот тон каким-то образом гасил чужую ярость, как одеяло гасит огонь. — Успокойся. Гордыня сейчас неуместна. Нам нужны любые мнения. Девочка умирает.

Тарасов стиснул зубы. На его лице боролись два выражения — злость и понимание, что Коровин прав. И злость проигрывала, потому что в соседней палате за стеклянной перегородкой лежала Елизавета, и чёрная сетка на её коже уже добралась до шеи.

Зиновьева появилась последней. Она посмотрела на Грача, и Семён видел, как она проглотила что-то, и промолчала. Отступила в сторону, освобождая проход.

Грач вошёл обратно.

Семён ввёл его в курс за две минуты. Коротко, по существу: она угасает, и они не понимают, почему.

Грач взял историю болезни. Семён протянул ему папку, и Грач раскрыл её на весу, прямо стоя посреди ординаторской, и начал читать. Листал быстро, страницу за страницей, и глаза его бегали по строчкам с пугающей скоростью — Семён видел подобное только у Ильи, когда тот работал в режиме «я найду». А Зиновьева вообще читала аналитически, выстраивая цепочки, а Грач читал иначе, целыми блоками, как будто фотографировал страницу и обрабатывал потом.