Семён видел только зрачки, и зрачки эти двигались — быстро, точно, обрабатывая картинку на экране с той же нечеловеческой скоростью, с которой Грач читал историю болезни.

А потом Грач сделал движение запястьем.

Неуловимое, мягкое, как будто повернул невидимый ключ в невидимом замке. Зонд прошёл привратник и скользнул в двенадцатиперстную кишку.

— Какого… — начал Тарасов.

Кардиомонитор взвыл.

Пульс — сто восемьдесят. Давление — пятьдесят на тридцать. Сатурация — шестьдесят один. Цифры на экране замигали красным, и аппарат перешёл в режим тревоги, заливая палату пронзительным, сверлящим визгом.

Елизавета дёрнулась на кровати. Коровин прижал ей плечо, удерживая, и глаза его метнулись к экрану кардиомонитора.

— Всё! — крик Зиновьевой ударил по нервам, как электрошок. Она сорвалась с места, подлетела к кровати, и голос её зазвенел на грани срыва: — Прекращай! Экстубируй немедленно!

— Денис, хватит! — Коровин перехватил Грача за плечо. — Мы её теряем!

Грач не повернул головы. Зубы его были стиснуты так, что на скулах выступили белые пятна, и глаза горели. В них появилось то, чего Семён не видел ни разу за всё время знакомства с Грачом: одержимость. Он видел цель и не собирался останавливаться.

— Ещё пять сантиметров, — процедил он сквозь зубы.

Он толкнул зонд глубже, в нисходящую ветвь двенадцатиперстной кишки — туда, куда при стандартной ФГДС не заходят, потому что дальше начинается территория колоноскопии и хирургической эндоскопии. Семён видел, как камера на экране прошла изгиб, слизистая на мониторе поплыла, и Грач подкрутил колёсико на рукоятке, поворачивая объектив.

Кардиомонитор пискнул.

И замолчал.

На экране, на месте зелёной кривой пульса, побежала прямая линия. Ровная, плоская, мёртвая. Протяжный, монотонный сигнал заполнил палату. Звук, который каждый лекарь слышит в кошмарах и которого боится больше всего на свете.

Асистолия. Остановка сердца.

— Глеб! — Зиновьева кричала уже в полный голос. — Убери его от неё!

Тарасов сорвался с места. Два шага от двери до кровати, и его рука вцепилась в рукав хирургического костюма Грача, чтобы отшвырнуть его от пациентки.

В эту секунду Грач крутанул колёсико эндоскопа.

Камера на экране повернулась. Скользнула по стенке кишки и замерла.

— ВОТ ОНО! — голос Грача взорвал тишину.

Тарасов замер с занесённой рукой. Пальцы его ещё сжимали ткань рукава Грача, но тело застыло.

Зиновьева вскинула голову к экрану эндоскопической стойки. Коровин вскинул. Семён вскинул, и то, что он увидел на мониторе заставило его забыть о визге кардиомонитора, об асистолии, о том, что сердце пациентки стоит, и о том, что через минуту она умрёт.