Грач сжал пальцы в кулаки. Медленно, с усилием, как будто тестировал каждый сустав по отдельности. Разжал. Сжал снова.

Пошевелил пальцами — растопырил, согнул, повращал запястьями. Семён узнал эту последовательность: тест на мелкую моторику. Хирурги делают его перед операцией, проверяя, не подведут ли руки.

Потом Грач поднял взгляд на Тарасова.

— Где здесь можно переодеться в хирургическое? — спросил он абсолютно ровным голосом.

Ординаторская замерла.

Тарасов — готовый произнести очередную колкость. Зиновьева — с карандашом, застывшим над картой. Коровин — с поднятой вверх бровью. Семён — с воздухом, застрявшим в горле.

Парень, который совсем недавно лежал в реанимации, только что вызвался проводить процедуру.

Тарасов открыл рот. Закрыл. Снова открыл. И Семён впервые в жизни увидел на лице хирурга-громовержца выражение, не имевшее отношения к злости или насмешке. Оно было ближе всего к растерянности.

— Вторая дверь по коридору направо, — сказал Коровин. — Там шкаф, нижняя полка. Размер сорок шесть тебе будет великоват, но мельче нет.

Полчаса спустя Семён стоял в реанимационной палате Елизаветы и старался дышать ровно.

Палату погрузили в полумрак. Верхний свет выключили, горела только операционная лампа над изголовьем койки — круг света, в котором лежала Елизавета, бледная, с запавшими глазами, с чёрной сеткой на шее, уже добравшейся до подбородка.

Рядом, на передвижной стойке, светился монитор эндоскопической системы — широкий, плоский экран, сейчас показывавший заставку производителя.

Кардиомонитор пищал часто, тревожно, выводя на дисплей пульс — сто тридцать восемь, слишком быстро, сердце колотилось, пытаясь прокачать кровь, которая почти не несла кислород.

Грач стоял у изголовья.

Хирургический костюм висел на нём мешком — зелёная ткань болталась на плечах, рукава подвёрнуты дважды, штанины собраны гармошкой над кроссовками.

Он выглядел нелепо.

И при этом Семён, глядя на него, ощущал странное, иррациональное спокойствие, потому что руки Грача, державшие гибкий чёрный зонд гастроскопа, были абсолютно неподвижны.

Ни тремора. Ни колебания. Худые пальцы обхватили рукоятку эндоскопа так, как обхватывают привычный, знакомый инструмент с небрежной точностью, которая приходит только после тысяч часов практики.

— Загубник, — коротко сказал Грач.

Семён вставил пластиковый загубник в рот Елизаветы. Девушка не сопротивлялась — она была в сознании, но заторможена, и её глаза, мутные, полуприкрытые, смотрели в потолок без выражения.

Коровин стоял по другую сторону кровати, у кардиомонитора. Пальцы на кнопке экстренного вызова, взгляд на экране — давление, пульс, сатурация, три цифры, от которых зависела жизнь.