— У неё изолированное повышение лейкоцитов, — сказал Грач ровным, почти лекционным тоном. — Четырнадцать и два. Без сдвига формулы. Вы это видели?

— Видели, — процедила Зиновьева. — Стрессовый лейкоцитоз. Реакция на интоксикацию.

— Возможно. А микроаномалия в коагулограмме? Фибриноген сто сорок при норме от двухсот. Вы списали его на потребление при ДВС. Но D-димер у неё всего ноль-три. Для ДВС-синдрома это слишком мало. Фибриноген падает, а продуктов деградации нет. Значит, он не расходуется на тромбы. Значит, он расходуется на что-то другое.

Зиновьева открыла рот и закрыла. Семён видел, как у неё за стёклами очков мелькнуло что-то — секундная вспышка сомнения, тут же задавленная привычкой к контролю.

— И что же, по-твоему, его расходует? — спросила она.

— Сделайте ФГДС, — повторил Грач. — Там увидите.

— Объясни, — потребовал Тарасов. Он уже не кричал. Стоял у подоконника, скрестив руки на груди, и смотрел на Грача исподлобья, как бык на матадора, который непонятно откуда достал новую мулету. — Если у тебя есть теория — озвучь. Мы не на отборе, блефом тут никого не возьмёшь.

Грач посмотрел на Тарасова. Потом на Зиновьеву. Потом на Семёна — мельком, как на случайного зрителя.

— Если я ошибаюсь, — сказал он, — вы потеряете двадцать минут. Если я прав — вы потеряете пациентку, пока я буду объяснять.

Тарасов стиснул зубы так, что на скулах вздулись желваки.

— Отлично, — произнёс он с тяжёлой, ядовитой иронией. — Гений отказывается объяснять. Зашибись. Может, ещё и танец исполнишь?

— Нет, — ответил Зиновьева за Грача, и голос её отрезал разговор, как гильотина. — Мы не будем убивать её процедурой ради чужих фантазий. Я запрещаю.

Грач равнодушно пожал плечами. Движение было настолько лишённым эмоций, что Семён ощутил физический холодок, он видел исход, недоступный остальным.

— Ну, тогда делайте, что хотите, — произнёс Грач негромко. — Она умрёт через два часа.

Он сказал это так, как метеоролог говорит «к вечеру дождь». Прогноз, основанный на данных, которыми он не собирался делиться.

Потом Грач отошёл в угол ординаторской, где стоял одинокий стул у батареи, сел, положил руки на колени и замер. Как будто кто-то нажал кнопку «выключить».

Лицо погасло, взгляд упёрся в стену напротив и Семён вдруг с пугающей ясностью понял, что Грач не играет. Он действительно выключился из ситуации. Сказал, что думал, получил отказ, и всё.

Дальше — не его зона ответственности. Дальше — ваши пациенты, ваши решения, ваши трупы.

Тишина навалилась на ординаторскую, как мокрое одеяло.

Тарасов отвернулся к окну. Зиновьева достала карту Елизаветы и начала в двадцать первый раз перелистывать анализы, и по тому, как дрожал карандаш в её пальцах, Семён понимал, что она не читает.