Он кивнул. Медленно встал, придерживаясь за подлокотник, и я видел, что даже это простое движение стоило ему усилий, но он поднялся, выпрямился и протянул мне руку. Рукопожатие было крепким, сухим, и длилось на секунду дольше, чем требовал протокол.

— Вы удивительный врач, Илья, — сказал он негромко. — Ваш отец гордился бы вами.

Я не нашёлся, что ответить. Просто сжал его руку и отпустил.

Дворецкий проводил нас через коридор с дубовыми панелями, мимо портретов предков, мимо витражных окон, через мраморный холл, и двустворчатая входная дверь распахнулась, впуская запах мокрого гравия и свежего, умытого дождём лондонского воздуха.

Я вышел на крыльцо.

Небо было серым, низким, типично лондонским, и мелкая морось оседала на лице мельчайшими каплями, едва ощутимыми, как прикосновение тумана. Сад за кованой оградой блестел зеленью, дышал сыростью и покоем, и где-то за углом дома тихо журчала вода — дождевой сток или фонтан, я не разобрал.

Ордынская встала рядом. Молча.

Плечом к плечу, на верхней ступени крыльца, и я чувствовал, как от неё исходит то особое, звенящее напряжение, которое бывает после тяжёлой операции, когда всё позади, пациент жив, и адреналин ещё не отпустил.

— Двуногий, — сказал Фырк после долгой, несвойственной ему тишины. — Ты последний из Лукумонов. Ну, один из последних. Ты это понимаешь?

— Да, — кивнул я. — И мне теперь очень интересно, почему ты не сказал мне об это раньше?

* * *

Зиновьева заговорила первой.

— Грач, пациентка в критическом состоянии. Сатурация семьдесят девять, давление шестьдесят на сорок, тромбоциты обвалились до тридцати тысяч. Коагулопатия. ФГДС — это неоправданный риск. Мы введём зонд, порвём ей пищевод, и она истечёт кровью на столе, потому что свёртывающая система не работает. Причина распада крови химическая, а не механическая, и гастроскопия здесь ничего не даст.

Она говорила это не Грачу. Она говорила это всем.

Расставляла точки, фиксировала позицию, отсекала возможность потом, после смерти пациентки, сказать «а ведь мы могли попробовать». Семён знал за ней эту манеру. Зиновьева всегда мыслила на три шага вперёд, и в этом была её сила, и в этом же — её слабость, потому что иногда нужно перестать просчитывать и просто действовать.

Грач выслушал. Лицо его не изменилось. Вообще.

Семён наблюдал за ним и пытался понять, что происходит за этим спокойствием и не мог. Грач стоял посреди ординаторской, больше похожий на человека, которого забыли выписать из реанимации. Но глаза его работали.

Зрачки двигались, перескакивая с доски на лица, с лиц на папку в руках, обрабатывая данные с огромной скоростью.