Фырк помог.

— Двуногий, — сказал он деловито, — ты перегреваешься. Я вижу. Остынь. Разложишь по полочкам потом. Сейчас посмотри на старика — он бледнеет. Верхняя губа, видишь? Капилляры уходят. Давление падает.

Я посмотрел.

Фырк был прав. Цвет лица Кромвеля изменился за последние несколько минут. Незаметно для непрофессионального глаза, но я-то видел. Верхняя губа побледнела, носогубные складки заострились, и на висках проступила тонкая плёнка пота. Длинный, эмоциональный разговор выжимал из его не до конца восстановившегося организма больше, чем тот мог дать.

— Милорд, — сказал я, и тон мой переключился с собеседника на лекаря так же естественно, как хирург переключается с разговора на операцию. — Вам пора отдыхать. Мы и так злоупотребили вашим гостеприимством.

— Чепуха, — ответил Кромвель, но возразил скорее по инерции, чем из убеждения. Рука его, лежавшая на подлокотнике, чуть побледнела в суставах — он сжимал кресло, компенсируя головокружение, и думал, что я не замечу.

— Не чепуха, а клинический факт, — сказал я мягко. — Ваша Искра делает колоссальную работу по восстановлению тканей. Каждый час бодрствования — это энергия, которую она могла бы потратить на регенерацию. Вы лорд, вы аристократ, вы потомок Лукумонов — но прежде всего вы мой пациент. А пациенты слушаются лечащего врача.

Ордынская рядом со мной еле заметно улыбнулась. Кромвель тоже — уголком рта, неохотно, как человек, которого поймали на попытке обмануть градусник.

— Варварские манеры, — повторил он свою фразу, но без вчерашней злости. С теплом.

— Зато результативные, — ответил я.

Кромвель помолчал. Потом кивнул — коротко, решительно, и я понял, что его внутренний аристократический протокол обработал мои слова и выдал разрешение на подчинение. Он потянулся к ящику стола, выдвинул его, и достал две вещи: чековую книжку в кожаном переплёте и золотую перьевую ручку.

— Фырк, — мысленно сказал я, — если он сейчас выпишет чек, ты молчишь. Ни слова про суммы. Ни слова.

— Обижаешь, двуногий, — ответил Фырк с достоинством. — Я, может, и бурундук, но бурундук с манерами.

Кромвель раскрыл чековую книжку. Перо скользнуло по бумаге — быстро, уверенно, привычным почерком человека, подписавшего за свою жизнь тысячи документов. Он заполнил один чек, аккуратно оторвал его по перфорации, отложил.

Заполнил второй. Оторвал. Закрыл книжку, убрал ручку, и весь этот ритуал занял не больше тридцати секунд.

Первый чек он протянул мне.

— Это не плата за ваше чудо, — сказал Кромвель, и голос его зазвучал официально, весомо, как на заседании Палаты лордов. — Чудеса бесценны. Это мой личный взнос в развитие вашего Диагностического центра в Муроме. И знак благодарности за мою жизнь.