Но это была лишь моя теория. Фырк в моей голове молчал. Ордынская отвела глаза.

Кромвель не должен был знать про Демидова. Пока не должен. Это была карта, которую я не имел права вскрывать без санкции Серебряного. И не потому что боялся последствий, а потому что любая утечка могла спугнуть тех, кто ещё оставался на свободе.

Демидов был верхушкой айсберга. Сколько таких «демидовых» сидело по другим странам, по другим гильдиям — этого не знал никто, включая Серебряного.

Я подавил желание рассказать, стиснув зубы за закрытыми губами.

— Это тревожная информация, милорд, — сказал я вместо этого, и голос мой звучал ровно, профессионально, как на консилиуме. — Но позвольте задать вопрос, который меня волнует больше всего.

Кромвель чуть приподнял бровь.

Я подался вперёд. Локти на колени, руки сцеплены. Поза, которую я использовал в кабинете, когда говорил с пациентом о серьёзных вещах.

— Духи способны спасать безнадёжных пациентов, — сказал я. — Вы сами это прекрасно знаете. Если Пакт когда-то работал — значит, духи помогали лечить то, что не берёт скальпель, химия и даже Искра. Как нам восстановить эту связь? Как вернуть их?

Вопрос повис в тёплом воздухе кабинета, между потрескиванием камина и тиканьем часов на каминной полке. Кромвель смотрел на меня, и я видел, как в его глазах что-то сместилось — может быть, удивление, а может быть, горькая ирония человека, которому задали вопрос, мучивший его самого годами.

— Ха! — выдохнул Фырк. — Вот это по-нашему. Другой бы про кровь этрусков расспрашивал, про родословную, про наследство. А двуногий — «как вылечить?» Лекарь до мозга костей. Безнадёжный клинический случай.

Кромвель медленно покачал головой.

— Если бы я знал ответ на этот вопрос, лекарь, я бы не потерял восемь месяцев жизни, лёжа на койке с артефактом-паразитом в мозгу, — сказал он, и в его голосе прозвучала горечь, которую он не стал прятать. — Бартоломью вернулся ко мне и спас меня — один из немногих духов, нарушивших запрет. Личная преданность оказалась сильнее решения Совета. Но это исключение, а не правило.

Он замолчал. Потом добавил тише:

— Никто в Ордене не знает, как восстановить Пакт. Мы потеряли этот ключ, Илья. И я не уверен, что он вообще существует.

Впервые за весь разговор он назвал меня по имени. Без «лекарь», без «мастер Разумовский». Просто — Илья. И от этого простого, человеческого обращения фраза прозвучала тяжелее, чем всё, что он говорил до этого.

Я откинулся в кресле. Помолчал, переваривая.

Информация была огромной, как файл, который не помещается в оперативную память, и мозг мой, привыкший к быстрым диагностическим решениям, буксовал, пытаясь уложить в систему царей-жрецов, Древний Пакт и собственную родословную, уходящую корнями в тосканскую землю двухтысячелетней давности.