За спиной Семёна, в дверном проёме, стояли Зиновьева и Тарасов.

Напряжённая Зиновьева со сцепленными перед грудью руками, и Семён видел, как подрагивали её пальцы, сжимавшие друг друга.

Она пришла. Она сказала «запрещаю» и всё равно пришла.

И Семён не знал, что это означало — готовность реанимировать или исследовательское любопытство, которое оказалось сильнее страха. Скорее всего, и то, и другое.

Тарасов стоял, скрестив руки на груди, привалившись плечом к косяку. Лицо каменное, челюсть выдвинута вперёд, и вся его поза кричала: «Я пришёл посмотреть, как вы облажаетесь». Но он пришёл. И это тоже говорило о многом.

— Начинаю, — сказал Грач.

Зонд скользнул в рот Елизаветы, прошёл через загубник, и на мониторе эндоскопической стойки вспыхнуло изображение.

Розовая, влажная слизистая глотки, блестящая в свете крошечной камеры на конце зонда. Грач провёл зонд мягко, без усилия — лёгкое вращательное движение запястьем, и камера нырнула в пищевод.

Семён смотрел на экран, и сердце его колотилось в рёбра с такой силой, что казалось — Коровин должен слышать.

Пищевод. Бледная, ишемичная слизистая, с лёгким синюшным оттенком — нехватка кислорода, ожидаемо. Но чистая. Семён провёл глазами по экрану, фиксируя каждый квадратный сантиметр. Нормальная складчатость. Ровные стенки. Переход в кардию — аккуратный, без дефектов.

Желудок. Камера вошла в полость, и Грач подал воздух — стенки расправились, открывая обзор. Свод, тело, антральный отдел. Семён осматривал слизистую, и с каждой секундой чувствовал, как сердце, минуту назад колотившееся от надежды, начинает проваливаться вниз.

Чисто.

Бледно, ишемично, с лёгкой отёчностью — но абсолютно чисто. Никаких язв, эрозий, кровотечений, опухолей. Ничего. Желудок девушки выглядел так, как должен выглядеть желудок молодой девушки в состоянии системной гипоксии — плохо, но закономерно.

Патологии, объясняющей катастрофу в крови, здесь не было.

— Денис, — Семён услышал собственный голос и не узнал его. — Тут ничего нет. Свод чистый. Антральный отдел чистый. Привратник в норме.

Грач не ответил.

— Сатурация падает, — голос Коровина прозвучал ровно, но Семён уловил в нём обертон тревоги, спрятанный глубоко под профессиональным спокойствием. — Семьдесят четыре. Пульс сто шестьдесят. Она не держит процедуру.

— Говорил я, — Тарасов от двери, глухо, сквозь стиснутые зубы. — Вытаскивай шланг, придурок, пока не убил девку окончательно.

Грач не шевельнулся.

Его глаза были прикованы к монитору. Лицо восковое, без выражения, как посмертная маска, на которую забыли нанести краску.