Зрачки реагируют на свет. Прямая и содружественная реакция сохранены. Значит, средний мозг цел, зрительные нервы работают. Значит, я вижу.

Пальцы.

Я попробовал пошевелить пальцами левой руки. Послал команду из моторной коры. Команда ушла по восстановленному пирамидному тракту, через шейные сегменты, плечевое сплетение, через срединный нерв, и…

Указательный палец дрогнул. Средний согнулся на полсантиметра. Безымянный шевельнулся.

Работает.

Правая рука. Тот же тест. Мизинец дёрнулся. Большой палец согнулся в пястно-фаланговом суставе. Кисть медленно, неуверенно сжалась в слабое подобие кулака.

Двигательный парез снят, но не полностью. Сила в мышцах процентов двадцать от нормы, мелкая моторика отсутствует, координация нулевая, но основные магистрали работают. Сигнал из головы доходит до рук. Остальное восстановится.

Шкала комы Глазго. Автоматический подсчёт: открывание глаз — спонтанное, четыре балла. Двигательная реакция — выполнение команд, шесть баллов. Речевая реакция — трубка в горле мешает оценить, но ориентация сохранена, спутанности нет, это минимум четыре.

Четырнадцать баллов. Из пятнадцати.

Сутки назад было четыре. Четыре из пятнадцати.

Я вернулся.

Фокус зрения медленно настраивался, выползая из мутного тумана. Сначала контуры, потом цвета, потом детали.

Лицо Тарасова. Первое, что попало в фокус. Седые виски, взъерошенные волосы, щетина на впалых щеках. Глаза красные, воспалённые, с полопавшимися сосудами. Это были глаза человека, не спавшего двое суток. Руки его висели вдоль тела, и пальцы подрагивали мелкой, усталой дрожью перенапряжённых мышц. На лице Тарасова не было выражения. Вообще никакого. Пустое, обескровленное лицо человека, израсходовавшего все эмоции и не успевшего получить новые.

А потом Глеб моргнул. И на его лице появилось нечто. Он увидел, что мои глаза смотрят на него. Осознанно. С пониманием.

— Командир… — сказал Тарасов, и голос его сломался на втором слоге. Он сглотнул, стиснул зубы и ничего больше не сказал.

Серебряный стоял в двух шагах от койки, привалившись плечом к стене. Магистр-менталист Канцелярии Его Величества тяжело дышал, и грудь его ходила ходуном.

В этом тяжёлом дыхании слышалось то, чего Серебряный никогда не позволял себе при посторонних: предел.

Узкое аристократическое лицо побледнело до цвета собственных седых висков, на лбу блестела испарина, и пальцы правой руки, сжимавшие край подоконника, побелели в суставах. Он только что удерживал астральный мост двадцать семь минут подряд, и для менталиста любого ранга это был подвиг.

Грач стоял у монитора.