— На счёт три, — сказал Тарасов, берясь за проксимальный конец трубки. — Илья Григорьевич, выдохните по команде, насколько сможете. Раз. Два. Три.

Выдох. Тарасов потянул. Трубка пошла вверх по трахее, и ощущение было, мягко говоря, омерзительным: жёсткий пластик проехал по воспалённой слизистой, по голосовым связкам, отёкшим от суточного давления, через ротоглотку, и вышел наружу с влажным, противным чавканьем.

Кашель ударил немедленно. Надсадный, раздирающий, выворачивающий наизнанку. Я согнулся на койке, мышцы пресса отозвались судорогой, рёбра заныли, и в глазах потемнело от натуги.

Семён подставил лоток. Тарасов поддерживал меня за плечо. Кто-то сунул мне под нос кислородную маску.

Кашель утих. Я сделал первый самостоятельный вдох.

Хриплый, рваный, болезненный воздух прошёл по саднящему горлу, по связкам, мимо которых только что протащили пластиковую трубу, и заполнил лёгкие. Сам. Без аппарата, без механического ритма. Моя собственная диафрагма сократилась, мои рёбра разошлись и лёгкие расправились.

Я дышал.

Второй вдох оказался легче. Третий, ещё легче. К четвёртому дыхательный центр перехватил управление и перешёл на автоматический режим, и мне больше не приходилось думать о каждом вдохе.

Я повернул голову к Веронике. Она сидела рядом, вцепившись в мою левую руку, и по её лицу текли слёзы. Теперь уже не беззвучные, а с тихими, короткими всхлипами, которые она давила, прикусив губу.

Рот открылся. Связки, отёкшие и воспалённые, отозвались болью. Голос вышел чужим. Хриплым, сиплым, севшим на два тона ниже обычного, похожим на голос человека, три дня подряд кричавшего на стадионе.

— Ника… — сказал я, и слово это стоило мне больше усилий, чем полуторачасовая резекция кишечника. — Я же обещал… что всё будет хорошо.

Она всхлипнула. Громко, в голос, не сдерживаясь, и прижала мою ладонь к губам. Кольцо с бриллиантом на её безымянном пальце упёрлось мне в костяшку. Я подумал, что сначала она была невестой в ресторане, днём фельдшером на поле боя, ночью спасателем в палате, а сейчас просто женщиной, которая плачет, потому что мужчина, которого она любит, открыл глаза.

Я перевёл взгляд.

Грач стоял у монитора в прежней позе, с прежним выражением. Серебряный медленно отлеплялся от стены, выпрямляясь с видимым усилием. Два гения имперского масштаба, два упрямца, которые полчаса назад чуть не убили меня перетягиванием каната. Они стояли рядом, и между ними не было прежней электрической враждебности. Была только усталость. Совместная, общая, разделённая усталость людей, вместе вытащивших тяжёлого пациента.