Деловито, собрано, с привычным выражением человека, не интересующегося чужими переживаниями, потому что на мониторе цифры, и они важнее. Он смотрел на экран.

Пальцы его быстро щёлкали по кнопкам, перелистывая параметры: давление, пульс, сатурация, капнография. Со стороны Денис Грач выглядел абсолютно невозмутимым.

Но я увидел его руки. Левая, свободная, висела вдоль тела, и пальцы её дрожали. Мелко, быстро, непрерывно. Грач прятал эту руку за полой халата, но я заметил.

Денис Грач, человек с отключённым эмпатическим режимом, тряс рукой.

Вероника.

Я повернул голову. Медленно, с усилием, потому что шейные мышцы отзывались болью на каждый градус поворота. Нашёл её.

Она сидела на стуле у изголовья, согнувшись пополам, и лицо закрывала обеими руками. Плечи тряслись. Между пальцами текли слёзы. Они капали на зелёную ткань хирургического халата, оставляя тёмные пятна. Она плакала молча, тем страшным, беззвучным плачем, приходящим, когда голос уже сорван и горло не способно издать ни единого звука.

Мне нужно было до неё дотянуться.

Я поднял левую руку. Медленно. Каждый сантиметр давался с мучительным усилием. Мышцы работали на двадцати процентах мощности, суставы скрипели, и ладонь весила, казалось, килограммов пятнадцать. Но она поднялась с простыни и упала на колено Вероники.

Она вздрогнула.

Отняла руки от лица. Посмотрела вниз, на мою ладонь, лежащую на её колене. Потом подняла глаза и увидела мой взгляд.

Несколько секунд она смотрела на меня, не веря. Потом схватила мою руку обеими своими и прижала к мокрой, соленой от слез щеке. И я почувствовал тепло живой кожи на моих пальцах. Впервые за сутки. Тактильный сигнал, прошедший от рецепторов кожи по задним столбам спинного мозга в теменную долю от которого у меня в груди что-то болезненно и радостно сжалось.

Но трубка. Проклятая интубационная трубка в горле. Я не мог говорить, не мог сказать ей ни слова, и каждая попытка выдохнуть мимо аппарата заканчивалась кашлем и воем монитора.

Я поднял правую руку. Она слушалась хуже левой, пальцы двигались через один и указал ей на горло. На трубку. Ткнул пальцем в пластик, торчащий изо рта, и посмотрел на Тарасова.

Глеб понял мгновенно.

— Семён! — рявкнул он, и голос его вернулся, окреп, набрал привычную командную жёсткость. — Сдувай манжету! Экстубируем! Он дышит сам, сатурация девяносто четыре, дыхательный паттерн адекватный, рефлексы восстановлены. Убираем трубку!

Семён возник рядом с койкой. Бледный, с тёмными кругами под глазами, но руки двигались точно. Полгода под моим руководством научили его главному: работать, когда внутри всё трясётся. Шприц присоединился к порту манжеты, поршень пошёл назад, давление в манжете упало, и трубка ослабла в трахее.