В процедурном кабинете пахло спиртом и стерильными салфетками. Лампа для забора крови горела ярко и безжалостно, заливая белым светом каждый угол. На столе у стены лежали аккуратно разложенные инструменты: тонометр, неврологический молоточек, офтальмоскоп, набор камертонов.

Грач указал на стул для забора крови.

— Сядь.

— Денис, я в норме, — начал я, усаживаясь. — Это лишнее.

— Сиди смирно, — Грач уже доставал из кармана халата фонарик-пенлайт. Щёлкнул кнопкой, направил луч мне в правый глаз. — Я тот, кто собирал твоинейроны по кусочкам. В какой-то степени я твой лекарь. Так что молчи и не дёргайся.

Я замолчал. Потому что он был прав.

Две пустые ампулы нимодипина на моей тумбочке в реанимации, это его почерк и его работа. Аккуратная запись в листе назначений, его рука. Он вытащил меня из токсического ледника вместе с Ордынской и Фырком, а потом ушёл тихо и без прощаний. Теперь вернулся, тоже без предисловий.

Фонарик двинулся от правого зрачка к левому. Туда-обратно. Я почувствовал, как рефлекторно сужаются зрачки, реагируя на свет.

— Прямая реакция в норме, — бормотнул Грач себе под нос. — Содружественная в норме. Аккомодация… — он отвёл фонарик, поднял палец на расстоянии тридцати сантиметров от моего носа и медленно приблизил. — Тоже в норме. Хорошо.

Фонарик исчез. В руке появился неврологический молоточек. Маленький, с резиновой головкой, истёртой сотнями ударов. Грач присел на корточки, обнажил моё колено и коротко ударил по сухожилию под надколенником.

Нога дёрнулась.

— Коленный рефлекс живой, — Грач кивнул. Перешёл к ахиллову. Удар. Стопа разогнулась. — Ахиллов в норме. Патологических нет.

Он встал, достал камертон, ударил его о край стола и приложил мне к запястью.

— Чувствуешь вибрацию?

— Чувствую.

— А сейчас? — он переместил камертон на верхнюю часть стопы.

— Да.

— Палиэстезия в норме.

Грач работал быстро, жёстко, без лишних разговоров, так, как работал всегда. Каждое движение выверенное и точное. Ни одного повторного теста и лишнего вопроса. Нейростатус за три минуты, полный, с покрытием всех уровней.

Я смотрел на него и думал о том, какой путь он проделал. Еще недавно Денис Грач был аудитором-карателем, ненавидящим отца и весь мир, с аммиачным ядом, тлевшим в нейронах и медленно сжиравшим способность к эмпатии.

Потом, аммиачная кома, реанимация и тихое, неловкое примирение с Шаповаловым. И вот он стоит передо мной в этом процедурном кабинете, с молоточком в руке, и проверяет мои рефлексы, потому, что ему не всё равно.

Для Грача это было огромным расстоянием в целую жизнь.