Подросток бился на койке. Мелкие, ритмичные сокращения пробегали по его телу волнами, от пальцев ног к плечам и обратно. Каждая волна выгибала худое тело, как выгибает ветер молодое дерево. Монитор над головой мерцал красным: давление семьдесят на сорок, пульс сто пятьдесят два, сатурация восемьдесят восемь и продолжала падать.

Двадцать минут назад этот мальчишка сидел на койке и пытался улыбаться. Двадцать минут назад я сказал ему «молодец, боец» и ушёл, уверенный, что молодой организм справился.

Организм не справился. Яд вернулся.

Местный реаниматолог действовал грамотно. Я отметил это автоматически, как отмечают на полях учебника хорошо решённую задачу. Диазепам на судороги, болюс на давление, кислород на сатурацию. Базовый протокол, выполненный чётко и без паники. Мышцы Данила начали расслабляться, судорожная волна угасла, и монитор перестал верещать. Давление медленно поползло вверх, как поднимается ртуть в термометре, когда лихорадка отступает.

Я стоял у входа и наблюдал, не вмешиваясь. Не потому что не хотел помочь. Потому, что помощь моих рук здесь была не нужна. Местные справлялись. А мне нужно было другое.

Мне нужна была картина.

Вероника шагнула вперёд, к койке, срботал инстинкт фельдшера, рефлекс на кризис, выработанный годами на скорой. Я тронул её за плечо. Мягко, но с давлением.

— Подожди, — сказал я вполголоса.

Она обернулась с вопросом в глазах. Я покачал головой: не сейчас.

И в эту секунду с соседней койки раздался визг кардиомонитора.

Резкий, пронзительный, бьющий по нервам сигнал тревоги. Женщина — та самая, с угнетённым дыхательным центром, переведённая на самостоятельное дыхание час назад, — дёрнулась на постели, и тело её выгнулось дугой, как выгибается лук, натянутый до предела. Глаза закатились, обнажая белки. По подбородку потекла пена, и монитор залился тревожным красным, выбрасывая цифры, одну хуже другой: давление шестьдесят на тридцать, пульс нитевидный, сатурация в свободном падении.

Реанимационный зал взорвался.

Главврач рявкнул что-то медсёстрам и метнулся к женщине. Местные лекари разделились — двое остались у Данила, трое бросились ко второй койке. Зазвенели лотки с ампулами, зашуршали упаковки шприцев, кто-то тащил через зал штатив с дополнительной капельницей, и колёса грохотали по кафелю.

Вероника дёрнулась снова. Каждая клетка её тела рвалась туда, к пациентам, к капельницам, к работе, для которой она была создана. Я удержал её за плечо. Чуть крепче, чем в первый раз.

— Они справятся, — сказал я. — Смотри на мониторы. Не на пациентов. На мониторы.