Время. Время — это тоже симптом.

Местные справились. Данила стабилизировали: давление вернулось на сотню, судороги ушли, сатурация девяносто четыре процента. Женщину удержали. Интубировали повторно, перевели обратно на аппарат, гемодинамику подпёрли вазопрессорами. Реаниматолог стоял у изголовья, мокрый от пота, тяжело дышащий, с бетонным лицом, на котором проступила трещина усталости. Я поймал его взгляд. Кивнул. Он коротко, по-солдатски, кивнул в ответ. Мы поняли друг друга: сделано всё, что можно, но это не конец, а пауза.

Вероника стояла рядом. Она видела то же, что видел я: синхронность кризов, совпадение по времени, и по тому, как сузились её зрачки и как сжались губы в тонкую линию, я понял, что фельдшерский мозг начал обрабатывать информацию. Она не произнесла ни слова. Хороший медик знает, когда нужно говорить, а когда — думать молча.

Я достал телефон. Три пропущенных от Зиновьевой. Набрал номер, услышал холодный, собранный голос.

— Вы где?

— Подъезжаем. Двадцать минут.

— Жду. И, Александра, — я помедлил, подбирая слова, — надеюсь вы подготовились по дороге. Тут задача нестандартная.

Я повесил трубку и повернулся к Веронике.

— Пойдём. Нам нужно подготовить ординаторскую. Скоро приедут мои.

Они приехали через двадцать три минуты.

Я услышал их раньше, чем увидел.

В коридоре мелькнул дежурный фельдшер из Петушков — молодой, круглолицый, явно впечатлённый десантом из пяти человек, прибывших на микроавтобусе с логотипом Диагностического центра.

— Мастер, — сказал он, заглянув в дверь. — Ваша команда на месте. Я их проводил в ординаторскую.

— Благодарю.

Я поднялся. Провёл ладонью по лицу. Привычный жест, бесполезный, ничего не стирающий и ничего не меняющий, но дающий рукам полсекунды занятости, пока мозг переключается. Вероника встала следом. Мы пошли по коридору.Из-за двери ординаторской доносились голоса. Приглушённые, быстрые, наложенные друг на друга — так звучит мозговой штурм в начальной фазе, когда каждый пытается высказаться первым и ни один не готов слушать. Я узнал тембр Тарасова — резкий, напористый, как бормашина. За ним шла Зиновьева — ровная, холодная, с привычным металлическим отзвуком. Семён вставлял что-то коротко и быстро. Коровин молчал. Но его молчание угадывалось за стеной, плотное и весомое, как присутствие якоря на дне.

Я толкнул дверь.

Ординаторская Петушинской ЦРБ, маленькая и тесная четыре часа назад, превратилась в штаб полевой операции. Кто-то из моих (подозреваю, Зиновьева) нашёл маркерную доску, притащил из коридора и установил у стены, вытеснив стул. На белой поверхности доски уже красовалась схема: слева — столбец симптомов, справа — столбец отвергнутых диагнозов, внизу — список вопросов без ответов. Мелкий, острый Почерк Зиновьевой покрывал доску, как покрывает стекло гистологического препарата чернила маркировки.