Тарасов скрестив руки на груди стоял у окна. Семён сидел на подлокотнике дивана, перегнувшись через спинку. Ордынская заняла угол и оттуда наблюдала за остальными спокойными, внимательными глазами. Коровин прислонившись к косяку стоял у двери с таким выражением на лице, с каким прислоняются к стене ветераны на построении: я здесь, я готов, но суетиться не буду.

Дверь открылась, и я шагнул внутрь.

Голоса стихли. Разом, одновременно, как стихает оркестр, когда дирижёр поднимает палочку. Пять пар глаз повернулись ко мне и в каждой я прочитал одно и то же, только с разными оттенками. Тарасов смотрел жадно, по-волчьи, с той хищной готовностью хирурга, уже мысленно моющего руки перед операцией.

Но за всеми этими оттенками лежало общее. И от этого общего мне стало неуютно.

Ои смотрели на емня так, как смотрят на человека, вернувшегося с войны. На лидера, прошедшего через столичные интриги, лондонские авантюры, операцию на мозге британского лорда. Стоящего перед ними в чужом хирургическом костюме с чужого плеча, со ссадиной на скуле и красными от бессонницы глазами, живого и готового к работе. Я чувствовал их взгляды на себе физически.

Я к этому не привык. Не привык и вряд ли когда-то привыкну. Восхищение подчинённых — штука приятная и одновременно опасная, как нитроглицерин: в малых дозах лечит, в больших. Рвёт к чертям. Я сухо и коротко кошлянул, пряча за этим кашлем секунду замешательства и шагнул к доске.

— Добрый вечер, коллеги, — сказал я, и голос мой прозвучал ровнее, чем я ожидал. — Рад вас видеть. Что у нас на доске?

Зиновьева выпрямилась, одёрнула халат и вышла к доске.

— Мы провели дифференциальную диагностику в дороге, — начала она, касаясь кончиком маркера левого столбца. — Отработали шесть версий. Симпатомиметический криз — отпадает: чистая токсикология и невозможность массового приёма стимуляторов. Фосфорорганика — отпадает по тем же результатам, плюс отсутствие холинергического синдрома: нет гиперсаливации, нет бронхоспазма, нет брадикардии. Ботулизм — не совпадает темп: клиника развернулась за минуты, а ботулотоксин работает часами. Цианиды — лактат высокий, но цвет кожи не вишнёвый, а серый, и зрачки расширены, а не в норме. Тетродотоксин — рвота и паралич подходят, но нет вазоспазма, и нет ни единого морепродукта в анамнезе.

Она перевела дыхание и ткнула маркером в последний пункт правого столбца.

— Аконитин. Растительный алкалоид. Теоретически даёт вазоспазм, аритмии, судороги и желудочно-кишечный синдром. Ближе всего к картине. Но период полураспада — от полутора до трёх часов, должен определяться в крови методом масс-спектрометрии, а у петушинской лаборатории масс-спектрометра нет. Поэтому мы не можем его подтвердить, но и не можем исключить.