Я сделал шаг к доске и написал крупно: «БИНАРНАЯ АКТИВАЦИЯ».

— Мы имеем дело не с обычной химией, — сказал я, оборачиваясь к команде. — И не с обычной фармакологией. Вещество, которое лежит в тканях в неактивной форме и активируется, возможно, внешним сигналом — одномоментно, синхронно, независимо от массы тела носителя. Это чистая и отвратительная алхимия.

Слово повисло в воздухе.

Алхимия.

В медицинском контексте оно звучало так же неуместно, как звучит ругательство в операционной — резко, но при этом абсолютно точно описывая ситуацию.

Зиновьева прикрыла глаза на секунду. Я видел, как она принимает новую парадигму: по одному микро-вздоху, по едва заметному движению бровей, по тому, как расслабилась челюсть, зажатая привычкой мыслить строго в рамках доказательной медицины.

— Вывод, — произнесла она, открывая глаза. — Нам нужен либо сам источник яда, либо катализатор активации. Без одного из двух мы не подберём антидот и не остановим следующий каскадный криз. А он будет.

— Будет, — подтвердил я. — Вопрос не «если», а «когда». И я хочу знать ответ раньше, чем мониторы снова начнут верещать.

Я не успел сказать ничего больше.

Дверь ординаторской распахнулась и на пороге возникла дежурная медсестра с такими глазами, какие бывают у людей, наблюдающих крушение поезда в реальном времени.

— Пациент Виктор! — выдохнула она. — Острый живот! Давление рухнуло, живот доскообразный!

Витёк. Тот самый, с судорогами и формикационным бредом, лежавший на ИВЛ. Видимо, каскад добрался до его брюшной полости.

Я метнулся к двери раньше, чем мысль оформилась до конца. Тарасов следом, я слышал за спиной его тяжёлые, быстрые шаги, шаги хирурга, учуявшего кровь. Семён оторвался от дивана и догнал нас у поворота коридора.

В реанимационном зале Витёк лежал навзничь, и даже с порога было видно, что дело плохо.

Живот его вздулся, натянулся. Каменный, неподвижный.

Лицо серое, заострившееся, с запавшими глазницами и заострённым носом — маска Гиппократа, выражение лица, означающее одно: организм проигрывает.

Монитор выбрасывал цифры, одну хуже другой: давление шестьдесят на тридцать пять, пульс сто шестьдесят, нитевидный. На кожу живота, на боковых поверхностях, выползли сиреневые пятна — мраморный рисунок гипоперфузии, следы крови, которая перестала течь туда, куда должна.

У койки стояли два местных хирурга — мужчина и женщина, самые, грамотные, из ночной смены. Они уже осмотрели пациента и переглядывались тяжело, с молчаливым взаимным пониманием хирургов, когда диагноз очевиден и каждая секунда промедления убивает.