Я подошёл к койке. Положил ладонь на живот Витька.

Камень. Абсолютная ригидность передней брюшной стенки — мышцы спазмированы намертво, сокращены в защитном рефлексе, и под ними, за этим живым щитом, происходила катастрофа. Я надавил в правой подвздошной области и резко отпустил. Витёк дёрнулся всем телом, застонал сквозь интубационную трубку, и на мониторе скакнул пульс — сто семьдесят.

Симптом Щёткина-Блюмберга. Положительный. Резко положительный. Перитонит.

Я закрыл глаза и включил Сонар.

На микро-мощности — ровно столько, сколько нужно, чтобы увидеть, не вмешиваясь. Золотистая волна прошла по тканям, и передо мной развернулась картина, от которой внутри всё оборвалось.

Артерии брыжейки — тот разветвлённый, древовидный сосудистый каркас, питающий весь кишечник, — были спазмированы. Намертво. Сосуды сжались в тонкие, белые нити, и кровоток через них практически не шёл.

Тонкая кишка, лишённая питания, меняла цвет на глазах Сонара — от розового к багровому, от багрового к серо-чёрному.

Некроз.

Мезентериальный инфаркт — гибель кишечника от прекращения кровоснабжения. Та же ишемия, что чернила пальцы матери невесты, только внутри брюшной полости, где последствия в десять раз страшнее.

— Да там жопа, двуногий! — завопил у меня в голове Фырк.

— Вижу, — ответил я и ему и открыл глаза.

Первый местный хирург мужчина вперёд.

— Инфаркт кишечника, — сказал он. — Счёт на часы. Перитонит уже начинается. Мы готовим вторую операционную, берём сами.

Я посмотрел на него. Оценил быстро, на автомате. Хороший хирург. Руки надёжные, глаза ясные, опыт написан на лице морщинами и шрамами от десятилетий ночных дежурств. В нормальных условиях я бы доверил ему этот живот без колебаний. Резекция некротизированного участка кишки, наложение анастомоза, санация и дренирование — стандартная абдоминальная хирургия, которую районные хирурги делали тысячи раз.

Но условия были не нормальные.

— При всём уважении, коллеги, — сказал я, и голос мой прозвучал ровно, с металлическим оттенком на дне, — вы не знаете, как поведут себя сосуды под этим токсином. Стенки артерий хрупкие, сосудистый тонус непредсказуем, коагуляция нарушена. Наложите зажим — артерия лопнет. Начнёте ушивать — ткани расползутся под иглой. Вы столкнётесь с картиной, к которой стандартные протоколы не применимы.

Я помолчал.

— Оперировать буду я. Тарасов и Величко ассистируют.

Тишина.

Первый хирург посмотрел на меня. В глазах его полыхнуло то, что полыхает в глазах любого хирурга, когда незнакомец пытается забрать его стол: территориальный инстинкт, профессиональная гордость и злость. Он сжал челюсти и повернулся к главврачу. Женщина-хирург рядом с ним тоже развернулась, ожидая решения командира.