— Скальпель, — сказал я.

Местная, пожилая медсестра с тяжёлыми руками и спокойными глазами, повидавшими на своём веку столько разрезов, что ещё один не произвёл на неё впечатления, — вложила инструмент мне в ладонь. Точно, молча, с тем ровным автоматизмом, по которому отличают хорошую операционную сестру от великолепной.

Я начал резекцию.

Первый разрез — проксимальный, выше зоны некроза, по здоровой ткани. Скальпель вошёл в стенку кишки, и я сразу почувствовал, что ткани не те. Не упругие, не эластичные, не сопротивляющиеся лезвию с привычной мягкой податливостью здорового кишечника.

Стенка расползалась под скальпелем, как мокрая промокашка — рыхлая, пропитанная отёчной жидкостью, с нарушенной структурой коллагеновых волокон. Токсин добрался сюда раньше меня: не убил ткань, но разрушил её архитектуру, превратил прочную хирургическую поверхность в ненадёжное месиво, на котором швы могли не удержаться.

— Давление шестьдесят на сорок! — голос анестезиолога из-за ширмы прозвучал на полтона выше, чем положено. — Падает! Он не держит наркоз, сосуды не реагируют на прессоры! Добавил мезатон, ноль эффекта!

Хороший анестезиолог паникует молча, плохой — вслух. Местный был неплохим, просто молодым и напуганным, и я не стал его за это винить: попробуй сохрани хладнокровие, когда на столе человек, отравленный неизвестным ядом, а единственный прессор не работает.

— Адреналин, разведение один к десяти тысячам, титровать по два микрограмма, — бросил я, не поднимая головы. — И держи ему голову ниже ног, Тренделенбург на пятнадцать градусов. Объём у него сжат, центральное перфузионное давление надо поднять позицией, а не только препаратами.

— Понял! — голос за ширмой стал увереннее. Стол заскрипел, наклоняясь.

Я продолжал.

Дистальный разрез — ниже зоны некроза. Снова та же картина: рыхлые, ненадёжные ткани, расползающиеся под пальцами. Мёртвый участок кишки лёг на простыню — чёрный, вздутый, с запахом, от которого у Семёна, стоявшего на крючках, побелели скулы над маской.

— Семён, — сказал я ровно. — Дыши. Не через нос. Через рот, медленно.

Семён сглотнул, моргнул и выпрямился. Держался. Молодец.

Тарасов стоял напротив меня — первый ассистент, правая рука, стена, о которую можно опереться. Сейчас он работал молча, сосредоточенно, и руки его двигались в унисон с моими — подавал зажимы за секунду до того, как я их просил, промакивал операционное поле точно в тот момент, когда мне нужен был обзор, страховал каждый узел, который я затягивал.

Анастомоз. Самый сложный этап: сшить два конца здоровой кишки так, чтобы шов держал, чтобы просвет не сузился, чтобы кровоснабжение не пострадало. В нормальных условиях — рутинная процедура, которую я делал сотни раз. В этих условиях — хождение по канату над пропастью, где одно лишнее движение означает смерть.