Ордынская поставила банку на полку. Пальцы в перчатках дрожали.

Она не имела права. Не имела права чувствовать то, что чувствовала. Илья Григорьевич был её наставником, её руководителем, человеком, спасшим её и давшим ей место в команде. Он протянул ей руку в момент, когда весь мир отвернулся, и эта рука была рукой мастера, учителя и только. Елена Ордынская знала это головой. Повторяла себе каждый день, каждое утро перед зеркалом, каждую ночь перед сном. Знала и принимала.

Но сердцу не прикажешь. Этому проклятому, глупому, непрофессиональному сердцу, которое замирало каждый раз, когда Илья входил в ординаторскую. Которое ускорялось, когда он произносил её имя и ныло тупой, безнадёжной болью каждый раз, когда он смотрел на Веронику. Так, как никогда не смотрел на неё, Ордынскую: с теплом, с нежностью, с тем тихим огнём на дне зрачков, от которого хочется отвернуться и одновременно невозможно отвести глаз.

Из кухни донёсся смех Вероники. Зиновьева что-то сказала в ответ. Ордынская стиснула зубы.

— Лена.

Голос раздался за её спиной. Коровин стоял в дверях подсобки, и в руке его горел фонарик, луч которого был направлен на верхнюю полку стеллажа — туда, где стояли запылённые банки с редко используемыми приправами.

Захар Петрович Коровин научился видеть вещи, невидимые для молодых. Не болезни — для этого есть лекари.

Людей.

Их боль, их страх, их безнадёжную любовь и тихое отчаяние, спрятанное за профессиональными масками.

Старый фельдшер смотрел на Ордынскую и видел то, что видел уже несколько месяцев: тоненькую, бледную девочку, медленно сжигающую себя изнутри чувством, у которого нет будущего.

Он подошёл ближе. Встал рядом, делая вид, что светит фонариком на верхнюю полку.

— Брось эту затею, Лена, — произнёс он чуть слышно. Так тихо, чтобы за тонкой стенкой не разобрали ни слова. — Только сердце себе изорвёшь. Посмотри на её правую руку.

Ордынская вздрогнула. Резко, всем телом, словно через неё пропустили электрический разряд. Повернула голову и сквозь дверной проём увидела Веронику в профиль.

Правая рука в латексной перчатке. На безымянном пальце, под тонким слоем латекса, отчётливо проступал контур кольца. Маленький, твёрдый бугорок — помолвочное кольцо, которое Вероника не сняла даже для работы в защитном снаряжении.

Кровь отхлынула от лица Ордынской. Под респиратором это было не видно, но Коровин видел по глазам. Глаза потемнели, расширились, и в них мелькнуло то выражение, с каким пациент смотрит на рентгеновский снимок, впервые увидев на нём тень.

— Я… — голос её сорвался, стал хрупким, как стеклянная трубка под давлением. — Я даже и не думала ни о чём таком, Захар Петрович. Это глупости.