Рука опустилась.

Реаниматолог молча, с коротким, почти военным кивком отступил на шаг в сторону. Потом развернулся к коридору и крикнул вглубь:

— Сестра! Выдайте мастеру чистый хирургический костюм, бахилы и пропуск! Быстро!

Он обернулся ко мне. Лицо его изменилось — не смягчилось, нет, такие лица не смягчаются, они отлиты в бетоне, — но напряжение ушло из челюсти, и в глазах появилось то, что я ценил в коллегах больше любых комплиментов: профессиональное принятие.

— Проходите, мастер, — произнёс он, и голос его стал на полтона ниже, деловитее. — У нас две бригады работают, хирурги уже моются, но с токсикологией полная неразбериха. Мы такого не видели. У одного пальцы синеют, у другого мозг отключается, третьему желудок наизнанку выворачиваети всё от одного источника? Это что за отрава?

— Я сам пока не знаю, — честно ответил я, шагая через порог красной зоны. — Но знаю, чего делать нельзя. Этого хватит на первые два часа.

Два часа прошли, как одна затяжная операция, — в тумане сосредоточенности, где время измеряется не минутами, а действиями.

Я переоделся в чистый хирургический костюм — зелёный, хрустящий хлоркой, на два размера больше, с больничным штампом «ЦРБ Петушки» на нагрудном кармане.

Местные хирурги оказались крепче, чем я ожидал от районной ЦРБ.

Двое — мужчина и женщина, оба лет сорока пяти, с руками, работавшими чётко и экономно. Пострадавших из ДТП они заштопали блестяще: перелом предплечья у студента вправили и зафиксировали за сорок минут, вывих плеча женщине вставили закрытой репозицией, рассечение на лбу девушки ушили косметическим швом, которому позавидовал бы и столичный пластический хирург.

Мне скальпель не понадобился, и я мысленно отдал дань уважения районной хирургической школе — той самой, которую столичные снобы привыкли считать отстойником для неудачников, не понимая, что именно здесь, в условиях хронического дефицита всего, куются руки, способные работать с тем, что есть, а не с тем, что хочется.

Отравленными я занимался лично.

Промывание желудков — тем, кто ещё мог глотать. Инфузионная терапия — всем. Витёк, доставленный из кафе третьей скорой, которую вызвала невеста, лежал на ИВЛ: дыхание угнетено, судороги перешли в вялый статус, и аппарат дышал за него монотонным, механическим ритмом, похожим на метроном.

Мать невесты стабилизировалась: нитроглицерин сделал своё дело, спазм лучевой артерии отпустил, кровоток в пальцах восстановился — не полностью, но достаточно, чтобы демаркационная линия перестала ползти. Два пальца, указательный и средний, были потеряны — некроз зашёл слишком далеко, и ампутация фаланг оставалась вопросом времени, — но кисть в целом удалось сохранить.