Я не перебивал. Страх должен был выйти наружу, как гной из абсцесса: если запереть, станет хуже. Она держалась весь день, работала, как машина, тащила на себе пациентов и капельницы, и ни разу, ни единого раза не позволила себе испугаться. И вот теперь, в тишине пустой ординаторской, плотина дала трещину.

Я мягко забрал у неё стаканчик. Пальцы её разжимались неохотно. Пришлось аккуратно отцеплять по одному, как снимают зажимы с сосуда после операции.

Поставил стаканчик на стол. Притянул Веронику к себе, обнимая за плечи, и она подалась мгновенно, без сопротивления — уткнулась лбом мне в грудь, в жёсткую ткань больничной хирургической куртки, и я почувствовал, как бьётся её сердце.

Быстро, тревожно, с частотой, которую Сонар определил бы как синусовую тахикардию покоя. Девяносто пять ударов в минуту. Для человека, лежащего в безопасности, — слишком много. Для человека, только что пережившего массовое отравление и автокатастрофу, — нормально.

Я поцеловал её в макушку. Волосы пахли дорожной пылью, антисептиком и больницей — тремя слоями, под которыми едва угадывался её собственный запах, тёплый и знакомый.

Она боялась. А я понимал этот страх, потому что думал о том же.

В ту самую секунду, когда Витёк упал с пеной изо рта, а пальцы женщины почернели, — в ту самую секунду первый инстинкт лекаря сработал не на пациента, а на себя.

Проверить. Исключить. Убедиться.

Грязная, эгоистичная, да впрочем абсолютно человеческая реакция, которой стыдятся все врачи и которую испытывают все до единого.

— Я проверил нас обоих Сонаром ещё в машине скорой, — сказал я вслух. Голос мой зазвучал так, как звучит он перед наркозом, когда нужно, чтобы пациент расслабился и отпустил контроль: бархатный, низкий, обволакивающий. — Не бойся, на нем все чисто. Если бы что-то было у нас бы уже начались симптомы. Мы просто не успели получить дозу.

Я замолчал на секунду, поглаживая её по спине. Лопатки под тонкой тканью хирургического костюма были острыми, напряжёнными, как сведённые мышцы.

— А во-вторых, — продолжил я, — ты же видела скорость реакции. Пальцы чернели за минуты. Судороги начинались мгновенно. Если бы этот яд попал в наш кровоток, мы бы уже час назад бились в конвульсиях на трассе, и никакая Искра не спасла бы. Мы чисты, Ника. Слышишь? Мы абсолютно чисты.

Вероника шумно выдохнула всем телом — так выдыхают после задержки дыхания, когда лёгкие наконец получают разрешение работать. Тело её обмякло в моих руках, напряжение уходило из мышц, как уходит спазм после введения миорелаксанта — медленно, послойно, от плеч к пояснице. Дрожь прекратилась. Сердцебиение под моей ладонью начало замедляться — девяносто, восемьдесят пять, восемьдесят.