Вернувшись к себе в комнату, кутаюсь в халат. Долго смотрю на обрезки лент, усеявшие ковер, а затем смятенным голосом зову:
– Мама!
– Что такое? – слышится ее голос.
– Иди сюда.
– Ты можешь сама подойти и сказать, что тебе нужно? – ворчит она.
– Просто… – Я выхожу в коридор. – Кто это сделал?
– Что именно?
– Посмотри сама.
Придя, мать оглядывает меня сердитым взглядом. Я комкаю ворот халата на шее, чтобы она не заметила следов на ней.
– Кто-то сделал это, пока я принимала ванну, – растерянно произношу я.
– Господи Иисусе… – бормочет она, уставившись на беспорядок.
– Только не ругай их. Они просто хотели поиграть.
– Девочки! – вопит мать.
Бросается в спальню сестер, а я спокойно иду переодеваться.
– Что? Мама, это не я. И не я! – слышится из соседней комнаты. – Я не резала ленты Марыли!
– А это что тогда?!
Она нашла ножницы, которые я оставила на столике в их комнате.
– Это не мое!
– И не мое!
Пока в спальне сестер разгорается скандал, я усаживаюсь к зеркалу и начинаю медленно расчесывать свои волосы. Они вряд ли высохнут до службы, придется идти с чуть влажными.
Мы выходим из дома, когда почти рассеивается утренний туман. Многие жители нашей улицы направляются в сторону костела – в основном целыми семьями. Я замечаю рослую фигуру, когда мы сворачиваем в сторону площади. Вижу ее в окружении белой дымки, но мне совсем не хочется убежать, пока он не заметил меня. Его силуэт размывается, будто я смотрю на него сквозь толщу воды, и в этот момент мне кажется, будто меня вновь окунает в тот зыбкий сон, где мы были вдвоем в тишине моей спальни и страх пронизывал меня насквозь.
Мы входим в храм. Внутри немного зябко. Большинство скамеек занято, и нам всем составом приходится сесть на предпоследний ряд. Мать недовольна: ей нравится внимать речам святого отца, глядя ему прямо в глаза, словно преданной фанатке рок-певца на концерте. Ее вера граничит с экзальтацией, и неудивительно, что ей хочется, чтобы священник запомнил ее горящие, внимательные глаза истовой христианки. А после мессы во время причащения взглянул на нее по-особенному. Так Кровь и Тело Христа, поданные из его рук, тоже будут иметь особенный, ни с чем не сравнимый вкус.
Ханна и Божена ерзают на сиденьях, мать этого не замечает – она увлечена появлением у алтаря священника. Мой отец вообще как будто спит: смотрит вперед без единой эмоции, взгляд у него отсутствующий. Прихожане оживляются, приветствуя настоятеля. Лица у всех такие одухотворенные, будто на них снисходит божественный свет. А мне приходится ежиться и обнимать себя руками, ведь у массивных дверей гуляет ветерок, а надеть кардиган я не догадалась: кто ж знал, что в костеле будет холоднее, чем на весенних улицах?