– И больше шансов, что преподобный отец Теодор не заинтересуется тобой.
Девушки вздыхают, в толпе проносятся шепотки.
– Это еще кто такой?
– Здешний каноник, – объясняет Злота. – Проводит мессы, живет при монастыре. Сестры подчиняются ему.
– И что с ним не так?
– Одна из девушек повесилась месяц назад, – произносит она, наклонившись к моему уху. – А до этого он вызывал ее к себе дважды в неделю, и после этих визитов она всю ночь рыдала.
– Есть еще пара девушек, которых он приглашает на беседы, – шепчет Люцина, оглядевшись по сторонам. – Они не рассказывают, что там происходит, но однажды Виола видела в окно.
Виола кивает и показывает жест, изображающий оральный секс.
– Для него и монахинь мы все распутницы, – говорит она. – Хотя почти половина тут девственницы.
– Должен же быть какой-то выход отсюда? – изумленно бормочу я.
– Для начала переоденься, тебе и так сегодня досталось.
Едва я успеваю надеть платье, как в спальню входит монахиня. Все тут же опускают взгляды и разбегаются. А потом мы идем молиться на коленях, стоя на холодном полу до тех пор, пока у нас не отнимаются ноги.
Глава 26. Невеста
Проходит чуть больше недели. Я привыкаю к ранним подъемам и тяжелой работе в прачечной и швейном цеху. У меня даже появляются подруги, с которыми мы прикрываем друг друга и болтаем ночью, когда никто не слышит. Но я все еще не оставляю мыслей о побеге. Едва мы оказываемся на улице, я примечаю каждую дверь, каждое окно, каждый замок или ветку дерева. Показное смирение не мешает мне строить планы.
На этой неделе одну из девушек посадили в карцер за то, что она раздобыла где-то сигареты и курила на подоконнике в постирочной. Мы думаем, что ее сдала одна из своих: здесь тоже есть те, кто пытается выслужиться перед сестрами и шпионит за соседками. Поэтому я веду себя осторожно и не высовываюсь.
Каждое утро монахини зажигают свечи, и те стоят весь день, источая запах мокрой скотины. Теперь я тоже так пахну, и вся моя одежда, и кожа, и волосы. Эту вонь не смыть даже мылом в душевой, но я туда особо не рвусь – меня напрягают дыры в стенах, откуда сестры могут следить за нами. Подозреваю, не только сестры, ведь однажды видела в дыре глаза отца Теодора. Вернее, один глаз, но он точно принадлежал ему.
Каноник уже довольно стар, но, видимо, еще не утратил пыл. Даже во время месс, которые он проводит, его масляные глаза торопливо шарят по нашим фигурам. В каменной часовне, где руки синеют от холода, я одна не мерзну, потому что меня греет ненависть к таким, как он. Я словно читаю его мысли, и в них, уж поверьте, не слово Божье.