Когда она наконец оглядела себя в зеркале, там была уже не та женщина, что несколько минут назад цеплялась за Скорпиона, словно он был её единственной опорой. Там была Кара Мори. И этого было достаточно.

Но Эля не торопилась покидать ванную комнату, она словно бы приклеилась ногами к полу и стояла перед зеркалом, где видела не Кару Мори с её холодной, отполированной до блеска маской, а саму себя — живую, до сих пор дрожащую изнутри.

«Не обещаю…»

Эти слова царапали где-то под рёбрами, сухие и безжалостные, как лезвие. И самое страшное было в том, что она понимала: он не мог сказать иначе. Скорпион не умел обещать того, что не в силах удержать. Его мир — это ловушки, приказы, враги, которые прячутся за улыбками, и долг, который тяжелее любого груза. В таком мире обещания рассыпаются, как песок сквозь пальцы.

Но от понимания не становилось легче.

Она вспомнила, как он смотрел на неё, когда она спросила про встречу. Как на долю секунды его маска треснула, и в этой трещине мелькнуло что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание. Не равнодушие. Не усталость. А боль — острая, упрямая, которую он никогда не позволит себе назвать вслух.

От этой мысли внутри всё сжималось, и хотелось одновременно закричать и прижаться к нему, чтобы просто услышать, как бьётся его сердце и поверить, что хоть что-то в этом хаосе остаётся настоящим.

А ещё было стыдно. Стыдно за то, как легко она позволила себе забыть обо всём: о Виксе и, о том, что каждый её шаг может стоить ей жизни. За то, что на те минуты, пока Скорпион целовал её, весь остальной мир перестал существовать. Она хотела быть сильной, расчётливой, той, кто не теряет голову. А вместо этого рассыпалась в его руках, как карточный домик от одного прикосновения.

Но где-то глубоко, под слоями самоконтроля, пряталась другая правда. Правда, которую она не боялась даже мысленно произнести.

Она не жалела.

Ни одной секунды.

Пусть всё это было неправильно, опасно, обречено. Пусть впереди их ждали только холод, расчёты и чужие приказы. Но в те мгновения, когда он держал её так, будто она — единственное, что имеет значение, Эля чувствовала себя по-настоящему живой. Как будто до этого она существовала в полутени, а он провёл по ней рукой, и тень рассеялась.

Теперь эта тень возвращалась. Медленно, неотвратимо. И Эля знала: если она сейчас позволит себе хоть на секунду задержаться на этих воспоминаниях, если даст себе право на «а что, если…», она сломается.

Она глубоко вдохнула, поправила парик, проверила, надёжно ли спрятаны под ним её настоящие волосы — как будто это был символ: спрятать уязвимое, оставить только то, что выдержит удар. Потом щёлкнула замком косметички, сунула её в сумку и посмотрела на дверь.