Но она боялась. Боялась того, как легко ей было раствориться в этой близости со Скорпионом, как естественно было оказаться у него на коленях, как правильно звучали его слова: «Я не могу отказаться от тебя». И ещё больше она боялась того, что теперь, спрятав это глубоко внутри, она сама перестанет в это верить.
А Алор краем глаза наблюдал за ней. Видел, как она стискивает пальцы, как старается дышать ровно, как прячет лицо в тени. И понимал: она сейчас строит стену. Не от него. От самой себя. Чтобы не рассыпаться.
Он хотел сказать что‑нибудь лёгкое, чтобы разбить эту тишину, вернуть ту Элю, которая смеётся над опасностями и придумывает дерзкие планы. Но слова не находились. И вместо этого он просто тихо произнёс:
— Если хочешь, можем вообще ни о чём не говорить. Или можем говорить обо всём, кроме сегодняшнего дня.
Эля слабо улыбнулась, и на этот раз улыбка вышла чуть более настоящей.
— Спасибо, — прошептала она. — За то, что не спрашиваешь.
— Не за что, — так же тихо ответил он. — Я знаю, когда надо молчать.
Эля ушла в каюту, скинула с себя костюм, парик, будто сбрасывала не одежду, а чужую кожу, которая стала слишком тесной. Потом вошла в душ и долго стояла под водой, позволяя струям смывать не только пыль, но и те чувства, которые было слишком тяжело держать внутри. Вода стекала по лицу, смешиваясь с тем, что она не позволяла себе назвать слезами.
Им предстояло лететь трое суток, и она надеялась, что они долетят быстро. Ей не терпелось быстрее увидеть Мурлыку и начать работать в центре — окунуться в привычную рутину, где есть чёткие задачи, понятные цели и где можно снова почувствовать себя собой.
Но где‑то глубоко внутри она знала: сколько бы воды ни лилось над ней, сколько бы дней ни летели мимо, один образ всё равно останется с ней — фиолетовые глаза Скорпиона. И Эля знала: часть её уже не будет прежней. И, возможно, не должна быть.
Глава 26
Трое суток до Эверии тянулись одновременно бесконечно и слишком быстро. Для Эли это были дни, когда время то замирало, то срывалось в галоп: минута тишины растягивалась в вечность, а целые часы растворялись в разговорах, смехе и попытках не думать о фиолетовых глазах, которые всё равно мелькали на краю сознания каждый раз, когда она закрывала глаза.
Алор делал всё, чтобы она не оставалась наедине с тишиной. Он не давил, не пытался «вылечить» её болтовнёй, но тонко чувствовал, когда эта тишина становилась слишком тяжёлой. То вдруг вытаскивал из памяти какую‑нибудь нелепую историю из своих первых полётов — как перепутал панель запуска с системой вентиляции и едва не устроил мини‑бурю в шлюзе. То устраивал дегустацию всех возможных видов космического кофе, который хранил в запасах, и они всерьёз спорили, какой из них «не просто горький, а благородно горький».