— Этот, — он тыкал пальцем в банку с тёмно‑коричневым порошком, — называется «Рассвет на Варсе». Звучит красиво, а на вкус, будто кто‑то сварил в турке старые гайки.

Эля фыркала, пыталась сдержать смех, а потом сдавалась и хохотала так, что в груди становилось легче, будто вместе со смехом оттуда выходила часть этой колючей, застывшей тоски.

И они много говорили о планах — простых, приземлённых, почти бытовых.

— Я как прилечу, то сразу же на следующий день заявлюсь в центр и заключу контракт, — говорила Эля, и в её голосе уже не было прежней неуверенности, а появлялась та самая упрямая твёрдость, которую Алор так хорошо знал. — Если честно, то я соскучилась по работе.

Алор кивал, будто это было самым важным решением на свете.

— А я сниму дом рядом с тобой, — тихо добавлял он. — С окнами, через которые видно небо и море, и с кухней, где можно случайно сжечь яичницу и не бояться, что сработает пожарная тревога. И в центр подам заявку на пилота-механика.

Эля смотрела на него и искренне улыбалась, потому что рядом с ним можно быть не только «сильной», можно быть просто Элей. Той, которая хочет тишины, но не выносит одиночества.

Иногда, когда за иллюминатором проплывали особенно красивые туманности — фиолетово‑золотые, будто нарисованные чьей‑то щедрой рукой, — она замолкала и просто смотрела, позволяя себе эту минуту тишины без вины, без спешки. А Алор не торопил. Он просто ставил рядом кружку тёплого чая и садился неподалёку, делая вид, что проверяет навигацию, хотя на самом деле просто давал ей пространство, чтобы дышать.

— На Аэлуру я полечу позже, — в какой‑то момент тихо сказал он, будто сам себе напоминал, чтобы не забыть среди всех этих новых планов и дел. — Я уже смирился с ксикорианскими генами. И неважно, какая там в прошлом была трагедия у мамы. У меня есть любящие родные, а её тёмная история подождёт. Сейчас важнее другое.

Эля подняла на него глаза, и в них на секунду мелькнуло что‑то похожее на стыд — за то, что она столько забирает его времени, его спокойствия, заставляет откладывать собственные решения. Но он только качнул головой, будто заранее знал, о чём она думает, ещё до того, как эти мысли успели оформиться в слова.

— Не надо этого, — мягко оборвал он, не давая ей погрузиться в чувство вины. — Ты не отнимаешь у меня ничего. Наоборот… ты возвращаешь. Даёшь мне повод делать что‑то не просто так, а чтобы жить. По-настоящему. Чтобы просыпаться и видеть не только список задач, а что‑то, ради чего хочется их выполнять.

И она снова кивнула, пряча глаза, потому что если бы посмотрела на него прямо, то, наверное, расплакалась бы. А плакать не хотелось. Хотелось держаться за эту новую, хрупкую уверенность, что впереди её ждёт не просто передышка, а настоящая жизнь — с домом, работой, привычными мелочами, которые вдруг становятся самыми важными.