— Не хотел нарушать вашу…идиллию , — протянул он, будто смакуя слово, делая его ядовитым, и уголок его губ едва заметно дёрнулся не в улыбке, а в горькой усмешке.

— Зачем ты тогда здесь? — Эля чуть подалась вперёд, будто хотела прорваться сквозь эту холодную вежливость и добраться до настоящей причины.

— На самом деле я прилетел по делу к Алору, — спокойно ответил Скорпион, и в этот раз в его взгляде не было насмешки, только серьёзность, тяжёлая и неумолимая, как ледяная стена. — Не волнуйся, твоего хвостатого трогать не стану, я лишь воспользуюсь его услугами, отдам ему лирран.

— Ты без ограничителей, — тихо сказала Эля и быстро подняла с его рук глаза, всматриваясь в его лицо. — Ты сбежал со станции?

Он смотрел на неё в упор.

— Нет. Где Алор?

— То есть ты прилетел, потому что тебе нужен он? — переспросила Эля, и в её голосе прозвучала обида, которую она пыталась спрятать за сухостью тона.

— Ну и заодно узнать, как ты тут освоилась, — он медленно обвёл взглядом террасу, дом, аккуратный садик, будто старался запомнить каждую деталь, а потом снова посмотрел на неё. — И, как вижу, у тебя всё отлично.

— Отлично, — коротко бросила Эля и вздёрнула подбородок, словно это движение могло защитить её от его взгляда, от его слов, от всего того, что повисло между ними тяжёлым, невидимым грузом.

Его взгляд снова скользнул по её фигуре — острый, как лезвие, выточенное в ледяных горах, и в нём читалось столько противоречий, что у Эли перехватило дыхание: ярость, боль, ревность, которую он не хотел признавать даже перед собой, и что‑то ещё, что он пытался спрятать даже от самого себя, может быть, отчаянную надежду, которую теперь сам же и топтал.

— Ты не обещал мне ничего, — выпалила она, и слова полились потоком, сметая все барьеры. — Ты просто дал понять, что между нами пропасть. Так с чего ты так себя ведёшь? Зачем этот тон?

— Как так? — повторил он глухо, будто не мог разобрать её слов сквозь шум собственной бури, сквозь грохот льда, который рушился внутри него.

— Злишься. Ревнуешь… Разве тебе вообще есть до меня дело?

На мгновение в его глазах мелькнуло что‑то такое, что заставило её сердце сжаться: не просто гнев, а рана — глубокая, свежая, кровоточащая, которую он прятал за холодом и сталью. Но он тут же спрятал это, надел привычную маску ледяной невозмутимости, ту самую, которая не пропускала ни света, ни тепла, ни чужих взглядов.

— Ты права, — произнёс он ровно, слишком ровно, и от этой ровности становилось только больнее, потому что за ней чувствовалась не пустота, а усилие — огромное, изматывающее усилие держать себя в руках, не дать себе сорваться. — Теперь уже никакого.