Непонятно.

Преисполнившись любопытства, Григ двинулся дальше. Он уже примерно представлял себе, что увидит дальше.

В основании следующего угла стены тоже была прозрачная призма.

Ее занимала молодая белая женщина. Она не стояла, а полулежала, заточенная в свой хрустальный (хотя насчет материала Григ не был уверен) саркофаг. Конечно же, она тоже была обнажена, но ее кожи никто не лишал, напротив. Каждый квадратный сантиметр ее тела был инкрустирован — драгоценным камнем (алмазы, рубины, сапфиры, изумруды), крошечным цветным птичьим перышком (скорее всего, взятым у колибри), затейливым украшением из золота или серебра (крошечные цветы, насекомые, геометрические фигуры). С особым тщанием были обработаны соски — их целиком позолотили. Словно приглашая Грига полюбоваться работой мастера, сквозь тучи пробился солнечный луч и осветил женщину, разбрызгав пятна цветного света.

Это была удивительная картина, но Григу хотелось осмотреть замок побыстрее. Он пошел дальше, временами оглядываясь, и цветные искры мерцали ему вслед из прозрачной глубины призмы.

Третью призму занимала маленькая, лет десяти, девочка. Она застыла в летящей позе, словно порывалась побежать вперед. Волосы на ее голове были заменены тончайшими золотыми нитями, слегка растрепавшимися как от ветра. Смуглое нагое тело покрывали маленькие серебряные иглы, воткнутые причудливым узором. На лице девочки застыла наивная нежная улыбка.

Григ полюбовался застывшим в безмятежной вечности ребенком и пошел дальше.

Четвертая призма его поразила.

Это снова был мужчина, но на этот раз — молодой, стройный, с лицом редкой аристократической красоты, дышащим умом и благородством. Он сидел в прозрачном ледяном плену и держал перед собой на ладонях сердце — покрытое сусальным золотом и мозг — покрытый серебряной амальгамой. Инкрустированные серебром и золотом разрезы на груди и на затылке не оставляли сомнения, что это его собственные органы. Казалось, что мужчина выбирал между ними и никак не мог принять решение, что же важнее: золотое сердце или блистательный разум.

Григ сполна оценил глубину мысли скульптора, превратившего бренную плоть в философское произведение искусства. Если первая скульптура была восхищением физической силой и силой духа человека; вторая — гимном красоте и любви, заключенной как в живом, так и в рукотворном; третья — преклонением перед невинностью и чистотой детства, которые ранит жестокий колючий мир; то четвертая поднимала вопросы серьезные, глубокие, смело и свежо вторгалась в подлинную глубину человеческой натуры.