И вот тут случилось то, чего я не ожидал, но втайне надеялся, что может случиться.

Мэрилин — Мэрилин в розовом! — оторвалась от стола Лазаря, поставила свой бокал и вышла на паркет. Прямо к нам.

Она встала рядом со мной, не зная, что делать. Я показал — пятка-носок. Бёдра туда-сюда. Она поймала с третьего такта. Я не знал, насколько она танцевала вообще, но рок-н-ролл — это та музыка, которая никого не спрашивает: тебе либо хочется двигаться, либо ты мёртвый. Мэрилин точно не была мертвой. Она была поживее всех присутствующих!

Актриса поймала ритм и пошла — сначала неуверенно, потом всё свободнее. Розовый подол развевался. Алая помада блестела.

За ней — Ван Дорен. Скандинавка, которая до этого стояла, как ледяная статуя, вышла на паркет с видом «ну, посмотрим, что у вас тут за варварство», и за минуту растаяла. У неё двигалось всё — длинные ноги, узкие бёдра, изумительная шея. Она танцевала иначе, чем Мэрилин: суше, технически чище, с тем северным гонором, в котором было не «ах, как мне весело», а «я делаю это, и я в этом лучшая».

И — Брандо. Марлон тоже вышел на паркет. В белой майке под кожаной курткой. Кожаную куртку он скинул. В одной майке. Двадцативосьмилетний, мускулистый, с этой его звериной грацией. Он не смотрел на «заек» — он смотрел на Мэрилин. И через тридцать секунд они уже двигались напротив друг друга, в паре. Я даже заревновал. Но потом одернул себя. Такая как Мэрилин не может принадлежать одному мужчине. Она принадлежит всему миру.

Брукс поставил вторую — «Rocket 88». Толпа полезла на паркет. Сначала — двое продюсеров со своими спутницами, потом — Тони Кёртис с Джанет Ли, потом — Эва Гарднер вытащила какого-то молодого режиссёра, и в её исполнении это было уже не «танец», а нечто откровенно опасное.

Брукс поставил третью — «Juke». Литл Уолтер. Гармошка стонала в небо над Голливудскими холмами. На паркете было уже под сто человек. Отплясывали будь здоров! Бар тоже осаждали — нести на крышу шампанское не успевали. Бармены потели в своих белых смокингах, смешивали коктейли, открывали бутылки…

Ван Дорен подбежала ко мне между мелодиями, схватила за руку. Скулы у неё горели — нордическая сдержанность дала трещину.

— Боже, какой… какой пошлый, но замечательный танец! — выкрикнула она. Лицо у неё было как у школьницы. — Я никогда так не двигалась! Никогда!

— Это рок-н-ролл, Мейми!

— Зови меня Мэй!

— Тогда я для тебя Кит

— Станцуешь со мной?

— А почему бы и нет?

Снова «Rock Around the Clock», по второму кругу за вечер, гости уже не возражали. Бам-бам-БАМ-бам. Мы пошли. Она — напротив меня, в серебристом платье до пола, с прямой спиной, с этим её прищуром, и двигалась чисто, технически, по-балетному выверенно — пятка-носок, бёдра в противофазе, плечи навстречу, руки чуть в стороны. Я зеркалил. Между нами было полтора фута воздуха, и в этом воздухе всё было — и не было ни прикосновения. Увы, химии не случилось. Вроде бы и двигались синхронно, глаза в глаза смотрели, но чего-то не хватало! Градуса в крови?