Меня это бесило. И почему-то невероятно заводило.

Я вцепился пальцами в её бёдра — туда, где начинались чулки, там, кожа была мягкой и горячей. Ускорился. Жёстко, почти грубо, без той лживой нежности, которой ублажают любимых женщин. Мэй не возражала. Она лишь сильнее прогнулась в пояснице, оттопыриваясь мне навстречу, и её рука, листающая папку, вдруг замерла на очередном снимке.

Я бросил взгляд поверх её плеча. Шерил и Сью. Вдвоём. Стоят обнявшись, спина к спине, волосы рыжим пламенем, а их промежности — неприкрытые, гладкие, вызывающе близко к объективу. Рядом с чёрно-белой строгостью других снимков этот выглядел как пощёчина пуританской Америке. И Мэй на него уставилась. Впилась глазами.

— Ты… — выдохнула она, — ты правда это напечатаешь?

— Во втором номере, — прорычал я ей в затылок, — разворот. Они там вдвоём. Вся страна увидит, как они текут друг на друга.

Мэй издала звук — не то стон, не то смешок. Её тело сжалось вокруг меня на секунду, а потом расслабилось с какой-то странной, почти механической покорностью. Она больше не листала. Просто стояла, опершись на стол, и принимала меня. Как принимают данность.

Кончил я быстро. Слишком быстро для мужчины, который хотел показать этой ледяной скандинавской богине, кто здесь главный. Но напряжение этого вечера — Мэрилин на моём плече, танец, вспышки камер, адреналин — всё выплеснулось одним мощным, судорожным толчком.

Я замер, прижимаясь лбом к её затылку, чувствуя, как пульсирует внутри неё сквозь тонкую резину. Мэй не шелохнулась. Даже не вздохнула. Просто стояла, опершись на стол, и ждала, когда я закончу.

Это добило меня сильнее, чем любая женщина за последние три месяца.

Я аккуратно вышел, отвернулся, стянул презерватив. Завязал узлом, бросил в мусорную корзину под столом — туда, где валялись скомканные бумажные полотенца и пустые расходники от проявителя. Руки слегка дрожали.

Мэй выпрямилась. Поправила трусики — одним плавным, отточенным движением, даже не наклоняясь. Опустила подол серебристого платья. Поправила волосы — тронула затылок, лоб, вернула на место выбившуюся прядь.

Я стоял и смотрел на неё, приходя в себя.

Так и не понял — кончила она или нет. С ней это было невозможно угадать. Ни стона, ни дрожи, ни судорожного сжатия мышц.

А потом понял одно. Мы с ней трахались, даже ни разу не поцеловавшись!

* * *

Утро после вечеринки началось с того, что Долли вывалила мне, похмельному, с красными глазами на стол стопку свежих газет, и хватило одного взгляда на жирные шапки, чтобы понять — империя Херста вступила в новый этап своего крестового похода против Ловеласа и меня лично. На сей раз порнограф из Лос-Анджелеса испоганил не только День благодарения, но и приближающееся Рождество — праздник, который, по убеждению редакторов Сан-Симеона, всякий приличный христианин Америки обязан встречать в молитве и посте, а не глазея на полуголых девиц в кроличьих ушках. Колонки разворачивались по знакомому шаблону: журнал — рассадник греха, зайки — символ морального разложения, а главный удар на сей раз пришёлся по твисту, в котором журналисты разглядели прямую угрозу нравственности американской молодёжи, чуть ли не сатанинский ритуал, маскирующийся под танец.