В очередной раз медиаимперия Херста продемонстрировала, что про разницу между пиаром и некрологом там никто не слышал: разгромная серия публикаций обернулась для нас бесплатной рекламой такого масштаба, какой я не купил бы и за все деньги от первого номера вместе взятые. У редакции снова собрались митингующие со своими картонками, телефоны разрывались, секретариат еле успевал сортировать мешки писем и пачки телеграмм — половина проклятий, половина заявок на подписку. Молодежь требовала танца, и мы по телефонам обещали выдать его во втором номере с подробным разбором всех па.
Сначала я грешил на Эстер — больно уж удобно совпало, журналистка присутствовала на вечеринке, видела всё своими глазами, могла слить материал. Но девушку срубило на вечеринке часам к двум ночи, зайки увели её в свободную спальню, и до самого утра она спала в нашем здании, откуда выехала, помятая и заспанная, около десяти, пообещав прислать черновик статьи на согласование уже после Рождества. Просто физически она не успела бы в утренние газеты, даже если редакция ради меня, антихриста, работала ночью.
Стало быть, утечка шла не от неё, а от кого-то другого, и этого «кого-то» предстояло вычислить позже — пока было не до того. С телевидения позвонили в тот же день, я снова приехал в студии CBC и NBC с зайками, оплясали твист в прямом эфире на радость аудитории и к ужасу телевизионных цензоров. Продажи прыгнули вверх ещё на ступень, типография не справлялась, пришлось пустить очередную допечатку уже в запасной. Второй номер ушёл в работу — макет Синклер довёл до ума, внесли финальные правки.
Гвидо уехал в Лас-Вегас договариваться о продаже драгоценностей, Аарона же я загрузил выкупом прав на песни. Брукс посоветовал начать с негритянского музыканта Фэтс Домино — его песня «Толстяк» тоже попадала под стандарты рок-н-ролла. Если ее ускорить и сократить проигрыш, можно было вполне пустить в репертуар новой группы. Сейчас рынок ещё спал, рок-н-ролла в его классическом виде не существовало, быстрый ритм-энд-блюз крутили только на чёрных радиостанциях Мемфиса и Чикаго, и весь этот пласт музыки — Литл Ричард, Чак Берри, Биг Мама Торнтон, Айк Тёрнер — лежал под ногами почти даром. Через два-три года эти песни, пройдя через белых исполнителей, будут стоить миллионы, а пока пара тысяч долларов за каталог никому не известного лейбла казалась уверенной инвестицией. Аарон, со свойственной ему крючкотворной дотошностью, будет оформлять бессрочные договоры так, чтобы потом ни в одном суде нельзя было все это опротестовать.