Я наблюдала, как она проверяет трубки, а затем осматривает пациента. Было странно смотреть, как другая медсестра выполняет свою работу, пока я скована ружьём. Чем ближе она подходила к нему, тем сильнее мой палец сжимал спусковой крючок.
— Как он?
— Плохо. — Она посветила ярким фонариком в каждый глаз. — Есть какая-то мозговая активность: он делает несколько вдохов самостоятельно, но основную работу за него выполняет аппарат ИВЛ. Трудно сказать, есть ли там кто-то «дома».
— Когда мы это поймём?
— В полнолуние? — пожала плечами Джина.
— Ой… — Я попыталась представить, как стою здесь с ружьём на плече, то опуская, то поднимая его, следующие шесть ночей. Так я себе заработаю горб.
— По крайней мере, кровоизлияние в мозг, похоже, остановилось.
— А почему ему пришлось ампутировать ногу?
— Конечности оборотней чертовски сложно приживить обратно. Их дурацкая способность к заживлению… Это всё равно что работать с суперклеем и приклеивать пальцы вместо детали проекта. Приставляешь конечность — она прирастает, но ни один кровеносный сосуд внутри не соединяется с другими, потом начинается инфекция, и она просто отваливается, — объяснила Джина; её голос затих, когда она наклонилась, прислушиваясь к его дыханию. — Одно дело, если пациент в сознании и может себя контролировать, замедлить процесс. Совсем другое — если он без сознания и в шоке.
Я подождала, пока она вытащит стетоскоп из ушей, чтобы задать вопрос:
— Подожди. Я запуталась. Почему он просто не залечил себя на месте происшествия?
— Травма мозга… Думаю, это помешало. Неожиданность, затем повреждение — кто знает? — Она показала на свою голову, затем повесила стетоскоп на стойку для капельницы. — К тому же он старый.
— Он не выглядит таким уж старым. — Да, ему было лет шестьдесят, но это уже не так много в наши дни. Чёрт, в Окружной были целые отделения, заполненные людьми старше семидесяти двух.
— Эди, он самый старый оборотень, которого я видела живым, — она сняла с себя экипировку и вышла наружу. Я отступила назад и прислонилась к дверному косяку. Левая рука уже ныла от того, что я держала ружьё в полуподнятом положении.
— Сколько ему лет?
— Пятьдесят восемь.
— Моей маме пятьдесят восемь. Пятьдесят восемь — это новые двадцать.
Джина фыркнула, и это было приятно — значит, у неё ещё осталось чувство юмора.
— Оборотни с возрастом изнашиваются. Метаболические процессы, необходимые для их превращений, — это непросто, всегда перегрет. Они живут по «собачьим годам». Наш «Нет данных» намного старше, чем обычно доживают такие, как он.
— О! Это напомнило мне — Мясник велела передать тебе, что его зовут Карл Уинтер.