Я сел рядом. Достал кисет, свернул две, одну сунул ему в свободную руку. Он взял, не глядя.

— Реветь будешь — сопли в самокрутку попадут, — сказал я. — Невкусно.

Он то ли всхлипнул, то ли засмеялся. Утёр лицо рукавом, зажал самокрутку в зубах. Руки тряслись, я поднёс ему огонь.

— Ты не думай, — сказал он сипло. — Это я не от горя.

— Понимаю, Петь, — улыбнулся я. — От огромной радости плакать не стыдно. За твоих, — прикурил свою самокрутку. — За живых.

Дым как будто шел легче.

Посидели, покурили. Со стороны позиций долетали редкие хлопки — немец постреливал для порядка, чисто в тонусе нас держать. Петро понемногу выровнялся, задышал ровнее. Стыдиться при мне он не стал — мы с ним слишком много прошли, чтобы он передо мной чего-то стеснялся. И это, пожалуй, было лучшее, что я мог ему дать. Не утешение. Просто возможность не прятаться.

— Спасибо, Васько, — сказал он.

— За табак?

— За табак, — широко улыбнулся он.

— Товарищ лейтенант, — выглянул из штольни боец из второго отделения. — Вам письмо, старшина ругается.

— Сидорин! А тебе чего, особого приглашения? — донесся далекий подземный крик Бережного.

— А че мне? — удивился я, вставая.

Боец пожал плечами, а по пути до старшины я вспомнил о детском доме. Я зашёл, взял конверт из рук старшины и посмотрел на детские рисунки на конверте. Дом, дерево, смешные палочно-кружочные человечки. Звезда красная. Солнце. Внутри потеплело.

— Спасибо, Кузьма Лукич, — поблагодарил я Бережного.

— Не задерживай очередь, — указал он на вход.

— Че, от твоих? — спросил Калюжный, когда я вышел на воздух.

— От моих, — признал я, сел на ящик и достал письмо.

Почерки — разные. Насчитал штук десять. Это на втором листе, а на первом — почерк один, аккуратный, с идеально вписанный в клетки листа. Педагогический.

Воспитательница писала о том, что они мной гордятся. Что повесили в фойе мою фотокарточку. В новом фойе — детдом из Краснодарского края эвакуировали в тыл. Что чуть ли не каждый вечер приходится рассказывать ребятам о том, каким воспитанником был Сидорин. Писала, что они очень ждут меня после войны. Писала, чтобы я бил фашистов как положено, но чтобы обязательно вернулся живым. Писала, что у меня есть дом и есть люди в нем.

А дети…

«Через полгода у меня день рождения, я попрошусь на фронт. Тоже буду фашистов бить! Можете пожалуйста попросить, чтобы Сидорова Ваню к вам направили? Я хорошо стрелять умею!».

«Дорогой товарищ Сидорин. У нас в фойе висит ваша карточка. Я каждый день смотрю, чтобы она ровно висела. Один раз Гришка сказал, что вы на ней сердитый, а я сказал, что вы не сердитый, а военный».