В стороне, над уничтоженным пулеметным гнездом, плакал Калюжный, который сегодня потерял еще одну нить, связывавшую его с флотом.
— Херово без пулемета будет, — раздался с другой стороны голос Реваза. — Осиротело третье.
— Прорвемся, — бодро ответил ему голос Гурьева. — Федька, давай за мной — приказ командира.
Где-то стонали раненые. Зубкова и ее санитары уже ползали по позиции, разбирая, кого ещё можно вытащить. Бледный, со следами крови под носом, Колька молча слушал Гурьева и равнодушно смотрел на Федьку. Гудит голова поди. Хасанов молча обходил третье отделение, считал своих, поправлял оружие у живых. Бой закончился, и жизнь стремительно возвращала свое — так, как умела: подбирая, перевязывая и бережно собирая остатки патронов.
Я поднялся — моя усталость не повод класть на должностные обязанности. Прошёл по линии, поговорил с каждым отделением, посчитал патроны — совсем мало, и больше взять негде. Дальше нашел Федьку с Колькой и передвинул их чуть правее — дырки от погибших нужно латать живыми.
Когда стало темнеть, я понял, что мы пережили первый день третьего штурма. Первый из многих, и уже настолько тяжело, что пальцы никак не хотят отпускать рукоять ножа. Я достал блокнот. Записал убитых. Вырвал лист, перенес имена туда — получился рапорт. Получится ли отправить? Жизнь покажет.
Где-то за хребтом немцы уже готовились к завтрашнему дню, а мы просто доживали ночь, чтобы утром вновь цепляться за перемолотые снарядами камни до последней капли крови. Вражеской, конечно — по своей мерить нельзя.
Я лёг прямо на дно окопа, подложив под голову руку и закрыл глаза. В ушах стоял звон, перед глазами — ободранный, обгоревший куст на месте бывшего пулеметного гнезда. Уснул мгновенно.
Глава 12
Девять дней агонии Севастополя слились в один бесконечный. Немцы приходили каждое утро, умывались кровью, откатывались, но лишь затем, чтобы прийти снова. С каждым днем нас становилось меньше. Усталость и голод копились, и единственной возможностью продержаться следующий день стали ночные вылазки на «нейтралку» за патронами. Немцы не слепые, и старались нам мешать — вылазки стоили роте шестерых.
Каждый день кольцо сжималось. Мы пятились — не бежали, а именно пятились, отчаянно цепляясь за каждую складку, за каждый камень и взимая за каждый метр огромную цену. Но — пятились. Пятились потому, что держать было нечем и некем.
К исходу девятого дня от моего взвода осталась горстка. В других взводах ситуация не лучше. Легендарная Чапаевская дивизия стояла до конца. Стояла там, где стоять было почти невозможно. Стояла насмерть. Я знал, что так будет. Знал с самого начала, но это конечно же не помогало — знать, что город падет и наблюдать это из первых рядов без возможности что-то изменить — разные уровни тяжести, и вторая давит несоизмеримо сильнее.